— Встать всем заедино, да потребовать от государя вернуть дедовы обычаи.
— Встать то можно, вот только нельзя войти в одну воду дважды, — покачал головой Триволис.
— Ты, Максим, совсем запутался, — надулся Беклемишев. — Нам надобно, чтоб как при дедах наших тишина да благодать на Русской земле стояла. Монаси бы бога за Русь молили, а смерды бы землю пахали. Дворяне ратной славы искали, а знатные же люди во дворце думу думали, да государю советовали. А тот бы не сам-третий у постели дела решал, а по приговору боярскому. Вот тогда бы, как писал древний книжник, зацвела бы земля Русская, светло светлая и украсно украшенная!
— А если не так? — возмутился Холмский. — Что, ежели возвращение старых порядков приведёт не к процветанию, а, наоборот, к краху? Вот при дедах ведь ни пушек, ни пищалей не было. Так что теперь, отказаться ото всего? Так вон, князь-то Барбашин пушками да пищалями рыцарей, в броню одетых, одною пехотой как кутят побил.
— А князь Олександр тех же рыцарей и без пушек как кутят в озере потопил, — тут же привёл свой пример Беклемишев. — Но то справа ратная, а почто мужика-смерда аль купчишек к управлению княжеством тянуть? То не их дело! То дело людей знатных, кому право сие предками дадено, либо дворян, что опорой трону служат. Зачем все эти разговоры о земстве и прочем? Или суд в Новограде, где купец дворян судит. А далее что? Боярина к ответу поволокут?
— Ну, пред царём и законом все равны, — покачал головой Триволис. — Как говорили ромейцы ещё первого Рима: закон строг, но это закон.
— Первый и второй Рим пали по грехам их, — съязвил Беклемишев.
— Но третий Рим стоит, и стоять будет! А уж с его помощью ещё воссияет православный крест над Святой Софией, — убеждённо ответил монах.
— Вот вечно вы греки на кого-то надеетесь, — недовольно буркнул Жареный.
Наступило несколько минут молчания. Дьяк, видимо, колебался, хотел о чем-то спросить, и не решался. Наконец собрался с духом:
— А что, — и его голос почти спустился до шепота, — и вправду государь желает с женою развестись? Это же срам-то какой!
— Развод собором церковным нынче разрешён для православных, — не согласился князь Холмский.
— Что собор? Что собор? — возмутился опять Беклемишев. — Митрополиты без рукоположения патриаршего ставятся, а потом и сами епископов рукоположат неправедно, оттого нет на них благодати. Оттого и в одну дуду со светской властью играют. Разве ж Вселенский собор то разрешал? А может об том истинные патриархи что говаривали? Нет, то Василий своё естество тешит. Не даёт ему бог детей, так он в гордости своей супротив господа пойти восхотел!
— Опасные речи ведёшь, Иван Никитич, — остерёг Беклемишева Триволис.
— Ты ещё скажи, грек, — влез в разговор дьяк Жареный, — что это дело государское. С женою венчанной развестись, да молодуху какую на потеху взять! И митрополит этому потакает, вместо того, чтобы осадить греховодника. А ведь порицал сторонников Иосифа именно за потвору власти земной!
— Вот-вот, — обрадовался помощи Беклемишев. — Искалился народ на Руси, пали нравы у людишек. А всё оттого, что порушены отчины и дедины, а главы всех ближних советников повёрнуты на закат, откуда и идёт в отчизну разная пакость. Жили без сношений с Римом и императором, и горя не знали! С Литвою ратимси, так оно и понятно: за ярославово наследие боремся. А остальное почто? В общем, други мои, я так думаю, коли бояре укорот великому князю нынче не дадут, то он сам со временем бояр в бараний рог свернёт. Только вместе мы сила. А коли будем каждый сам за себя стоять — по одному с нами и расправятся. И первое, что надобно сделать — не потакать государеву разводу. Не дадим горлицу — заступницу нашу в беду.
— Золотые слова, Иван Никитич, — сказал Холмский, качая головой. — Хотя в последнее время государь к словам жены и не прислушивается. Совсем некому стало перед ним за опальных затупиться.
И все присутствующие согласно покивали головами, словно подтверждая сложившуюся ситуацию. Потом они ещё долго сидели за столом, обсуждая разные проблемы, и никто из них даже не обратил внимания на слишком усердного слугу, что то и дело появлялся в горнице, принося, убирая или подливая свежие напитки в пустеющие кувшины. Патриархальные нравы и святая наивность — так бы охарактеризовал их поведение Андрей, если бы мог это наблюдать. Зато вряд ли он удивился бы, когда узнал, что уже на следующий день этот самый слуга подробно выкладывал содержание разговора одному из писцов Шигоны, который, высунув язык от усердия, скрипел пером, записывая всё услышанное на бумажный лист.