И вот уже оба Сабуровых и примкнувший к ним князь Щенятьев прямо высказались в своём отрицательном отношении к предстоящему разводу. Мол, коль жена уходит от мирской жизни, то и супругу её предстояло сделать то же.
Иван Иванович Щетина князь Стрига-Оболенский, лишь на Рождество вошедший в Думу, тоже был против развода, но прямо выступать встречь желанию государя не решился. Он боялся, что тогда ему припомнят "удачное" наместничество в Новгороде, после которого у него появилось достаточно "лишних" денег, дабы скупить для себя несколько вотчин вокруг Москвы. Жалоб ведь на него в те поры подавалось много и сообразить, что оппоненты легко воспользуются ими, не надо было иметь семи пядей во лбу. Так что он больше выступал в роли этакой молчаливой фронды, надеяться на которую противникам развода, впрочем, сильно не стоило.
В такую же молчаливую фронду ударились и ещё два новых члена Думы: Иван Васильевич Немой, князь Телепнев-Оболенский и Михаил Воронцов, занявший место своего умершего отца. В отличие от прожжённого интригана Семёна Воронцова, его сын ещё не зачерствел на государственной службе, однако и выступать прямо против тоже не решился, решив выждать — кто же одержит победу в наметившемся противостоянии.
Остальные члены Думы в той или иной степени одобрили это решение, ведь возможные для них выгоды и потери от смены великой княгини были ими давно взвешены и просчитаны. А то, что новой женой станет, возможно, мазовецкая принцесса, даже в чём-то уравняло противоборствующие кланы. Именно поэтому Иван Васильевич Немой, князь Телепнев-Оболенский, будучи зятем Щенятьеву, и пытался образумить своего тестя. Причём, если отбросить все велеречивые обороты, то смысл его уговора сводился к банальному: "не стоит переть против паровоза". Но, увы, Михаил Данилович, по-простому говоря, закусил удила в своей борьбе за порушенную старину и не собирался отступать. Тем более, что их протест вызвал достаточно сильную поддержку среди известных на Москве людей.
Ведь даже родной брат Василия Ивановича — Юрий — позволил себе высказаться настоящей аллегорией о монашестве и блуде, в надежде примерить на себя вожделенную шапку Мономаха. Второй брат — Андрей Старицкий — в первые недели хранил упорное молчание, пока к нему в гости не нагрянули князья Иваны — Хабар-Симский и Барбашин (оба сильно рисковавшие в случае неверного исхода их визита). Но, видимо, гостям удалось найти правильные слова, ибо после той встречи младший брат государя быстро собрался и примчался из Старицы в Москву, дабы поддержать Василия и Соломонию в их нелёгком решении.
Как много позже стало известно, именно тогда Василий Иванович и пообещал Андрею организовать ему давно вожделенный брак в течении пяти лет после его новой свадьбы, даже если господь вновь не даст ему детей. Так что можно сказать, что князь Старицкий своим молчанием приблизился к короне куда ближе, чем решившийся половить рыбку в мутной воде Юрий Дмитровский.
Однако все эти пертурбации привели к тому, что вскоре с низов стал доноситься глухой ропот недовольства, который нужно было срочно остужать, пока он не вылился в бунт кровавый и беспощадный. И власть для утихомиривания народа решила разыграть козырную карту врагов отечества.
Таинниками государя были схвачены несколько довольно видных (хотя и второстепенных) фигур, включая и Берсень-Беклемишева, которым тут же предъявили опросные листы с их же дерзкими словами против государя по поводу его предстоящего развода с Соломонией Сабуровой и осуждением митрополита, который собирался разрешить этот развод. При этом к пыткам на первых порах не приступали, выявляя правдивость записанных слов на очных ставках. Разумеется, поначалу многие отказывались от сказанного, но были и те, кто подтверждал собственные речи. Среди последних оказался и князь Холмский, на которого надавил его тесть — Иван Иванович Щетина князь Стрига-Оболенский.
Сообразив, что на пытках зятёк может сболтнуть много лишнего, он, выгадав время, рухнул в ноги сначала митрополиту, а потом и самому великому князю, с трудом, но вымолив у того для "заблудшего дурачка — зятя" простую опалу в обмен на "сотрудничество оного со следствием". А уж посидевший в узилище, да наслушавшийся криков пытуемых Андрей Иванович и сам не захотел "стоять до конца за правое дело" и на ближайшей же ставке стал сливать одного собеседника за другим.