И вновь ливонское правительство отказалось принять предложение о помощи по защите православных святынь со стороны Руси, хотя слухи о святотатстве иконоборцев и погромах, дошедшие до русских земель, подняли среди православных нарастающую волну глухого ропота. Если бы события происходили в двадцать первом веке, то можно было бы с уверенностью сказать, что кто-то умело настраивает общественное мнение на определённые действия. Причём, если мнение крестьян мало кого интересовало, то вот ропот книжников, купцов и дворян уже не мог быть не замечен власть предержащими.
И всё же накалять и без того непростую обстановку в русско-ливонских отношениях в Москве не спешили. Выступавшая в Думе за самые жёсткие меры "партия войны", возглавляемая князем Василием Шуйским, не получила поддержку не только у государя, но и у большинства членов правительства, и была вынуждена временно отступить. А ведь обихоженные ливонские земли с забитым населением, не знавшим Юрьева дня, было вожделенной мечтой многих как знатных людей, так и просто дворян. И даже попаданец, знавший, во что вылилась Ливонская война в его мире, не был тут исключением, ведь великолепные порты и дубравы Прибалтики были просто необходимы русскому флоту. И всё же думцы прекрасно понимали, что страна ещё не до конца оправилась от прошлой войны и новая может легко привести к краху её экономики (ну, по крайней мере, в том виде, в каком её представляли себе князья и бояре). Таким образом в ливонском вопросе сложилась та самая ситуация зыбкого равновесия, когда любая мелочь могла столкнуть лавину событий.
И вот в этот много определяющий момент на сцене и появился Иоганн Бланкенфельд, ставший к этому времени крупнейшим, после Ордена, землевладельцем и влиятельнейшим человеком в стране. Вот только власть постепенно утекала у него из рук. В Ревеле взбунтовавшиеся бюргеры вынудили архиепископа, как и в Риге, отказаться от духовной власти над городом. Масла в огонь подливал, как ни странно, сам магистр Вальтер фон Плеттенберг, который прилагал немало усилий для того, чтобы заставить епископов признавать свою верховную власть, и терпеть чересчур усилившегося архиепископа, занявшего разом три из пяти кафедр, явно не собирался. И потому, когда рижане отказалась признавать Бланкенфельда своим сюзереном и обратились к Плеттенбергу с просьбой стать единственным ландсгером города, тот, после недолгих колебаний согласился с их предложением, выдав городу грамоту, в котором гарантировал тому религиозную свободу.
После того как Ревель, вслед за Ригой, отказался от своего епископа, Плеттенберг принял присягу одному себе и от него, так же подтвердив городу все его вольности.
И вот теперь волнения начались уже в Дерптской епископии, где вассалы отказались признавать Бланкенфельда своим сеньором, а Дерпт сделал магистру предложение установить с ним те же отношения, какие имелись у того с Ригой и Ревелем.
Ну и стоит ли удивляться, что, столкнувшись с опасностью лишиться всего, чего он достиг за последние десять лет, Бланкенфельд решительно шагнул в объятия русского государя, и по зиме в епископском замке Нойхаузен произошли тайные переговоры между ним и представителем Москвы. Причём, на беду Ливонии, в этой реальности над Русью не висел дамокловым мечом нерешённый вопрос Казани, а заморская торговля позволяла финансировать куда большее количество проектов, чем в оставленном Андреем/Олегом прошлом. И если в той его истории, по понятным причинам, русское правительство не стало вмешиваться в ливонские дела, то сейчас всё было с точностью до наоборот, и оно просто самозабвенно торговалось, пытаясь получить для себя как можно больше преференций.
Да, Бланкенфельд был готов пойти на самые крайние меры, прося финансовой и военной помощи в борьбе с его, архиепископа, врагами. Но русская сторона, выражая готовность предоставить требуемое, в свою очередь, выдвигало тяжёлые условия, включавшие в себя признание русского протектората над Дерптской епископией, выплату с этой земли ежегодной дани в размере одной марки с подворья, и создание в Дерпте постоянного русского представительства, которое должно было следить за выполнением указанных условий и для защиты православных церквей. Для чего ему в распоряжение придавался бы крупный вооружённый отряд. И вот на подобные соглашения Бланкенфельд долго идти не хотел, но ситуация в Ливонии явно выходила из-под его контроля и после долгих колебаний, архиепископ согласился признать русского царя покровителем Дерптской епископии, однако вопрос о "юрьевской дани" всё же просил отложить до более успешных времён.