На последних словах Лонгин лишь усмехнулся. Ну да, португальцы-то продавали рабов по устойчивым ценам, а корсары могли удовольствоваться и более низкими, и полученную таким образом разницу ушлый торговец мог с чистой совестью положить себе в карман. Что же, предложение было весьма выгодным для всех участников возможной сделки, кроме, разумеется, португальцев. Но это явно ведь не Лонгина забота. Так что принципиальное согласие между ним и испанцем было достигнуто достаточно быстро.
Правда, при этом, уже удобно устроившись в тени навеса местной таверны и поглощая красный херес, испанец предложил и своё посредничество в торговле с этой самой Палатой. А вот это было уже куда более интересное предложение. Так как напрямую торговать с иностранцами товарами из Нового Света Палате было запрещено, и потому каждый богатый заморский торговый дом старался заиметь в Севилье своего агента из местных, который закупал бы нужный товар, а потом "типа перепродавал" его своим контрагентам, порой чуть ли не у самих ворот Каса де Контратакион.
Работорговец же явно хотел расширить охват своей деятельности, так что упускать подвернувшийся шанс не стал. Как и Лонгин не стал сразу же отказываться, мол, у нас королевское разрешение имеется. Договор договором, а свой контрагент, это свой контрагент. Так что, прощупав друг друга, обе стороны расстались, договорившись встретиться в ближайший заход корсарских кораблей в Севилью…
И вот, наконец, снова морской простор, снова гористый берег, правда, уже по правому борту, ведь каравеллы полным ходом спешили в Бильбао. Бискай на этот раз принял их более благосклонно и вскоре пресные воды Нервьона объяли вновь начавшие обрастать ракушками и водорослями днища.
Торгового агента Руссо-Балта Лонгин нашёл в доме, специально снятом Евдокимом. Красномордному и нещадно потеющему от жары мужчине капитан передал весь товар, что получил за продажу рабов, и золото под отчёт и ответственное хранение, а от него — письмо, запечатанное печатью князя. Вскрыв которое, Лонгин сначала внимательно вчитался в ровные ряды полуустава, а потом надолго задумался. Приказ был написан в привычной княжеской манере — предельно ясно и без каких-то двусмысленностей. Вот только выполнить его было трудновато. Однако, обдумав всё за ночь, уже с утра Лонгин приступил к подготовке к новому походу…
Когда святая эскадра бросила якоря в Антверпене, Андрей первым делом поинтересовался своим выигрышем на местном биржевом тотализаторе, и был приятно удивлён полученной суммой. Она оказалась даже больше, чем он ожидал, потому что большая часть ставок была сделана почему-то на француза. Что же, каждый сам хозяин своих денег, и если они кому-то не нужны, то вот ему пригодятся обязательно.
Дьяк Борисов, узнав про ставки, неодобрительно покачал головой, но свои мысли теперь хранил при себе. Полный успех в Испании показал опытному дьяку, что князь знает, что делает, хотя, как все люди в возрасте, не очень-то принимал новые веяния. Но и не мешал, что было более важным при работе в команде. А Андрею эти деньги были нужны для дела, так как он задумал задолго до Петра сделать русскому крестьянству немецкую прививку, ради его более продвинутых сельхозтехнологий. И для этого собирался потратить выигранное серебро на банальный выкуп пленных у победителей, которые подавляя восстание, бессмысленно уничтожат сотни тысяч рабочих рук. Нет, князь прекрасно понимал, что среди бунтовщиков обязательно будет масса люмпенов, которым любая работа не по нутру, но ведь и на дворе отнюдь не толерантные времена, так что пристроить к делу можно будет всех. На крайний случай, самых непонятливых можно будет просто продать крымцам, в обмен на своих, православных. Цацкаться с европейцами только потому, что они европейцы Андрей не собирался. А поскольку победы над восставшими, как он помнил, начнутся очень скоро, то инструктировать своих людей, что и как делать, он начал ещё когда суда с посольством плыли по Рейну.
Но, перед началом поездки к эрцгерцогу состоялось, наконец-то, знакомство князя с Маргаритой Австрийской, женщиной, которая была рождена, чтобы стать королевой, но так ею и не стала. Но все вокруг, и даже юный Карл, сумели разглядеть в ней огромный талант управленца, отчего племянник, признав собственную ошибку, вернул воспитавшей его тётушке титул правительницы Нидерландов, которыми она успешно управляла до того, как он неосмотрительно отстранил её от этого.