Наконец, все приготовления были окончены, корабли отшвартовались от причала и шлюпками были отверпованы на рейд, с которого с утра и должны были начать плавание. Экипажи в полном составе собрались на кораблях, и лишь командный состав, не занятый на дежурстве, съехал переночевать на торговом подворье, где давали отходную купеческие приказчики, отправлявшие своего товарища Чурило на "Новике" в поход.
Ранним утром Тимофей с охапкой карт подъезжал на шлюпке с "Новика" к шхуне, темный силуэт которой вырисовывался в предрассветном сумраке копенгагенского рейда.
– Кто гребет? – раздался с корабля оклик бдительного часового.
– Свои! – весело отозвался рулевой. – Не спи, служба, командир на второй плывёт!
Шлюпка пристала к борту и двое фалрепных фонарями осветили трап, по которому прибывшие поднялись на палубу. Тимофей со своим драгоценным грузом тут же рванулся в каюту, где сладко похрапывал Спиридон, отсыпавшийся после ночной вахты. Слегка поскрипывая, качалась подвешенная им и затушенная лампа. Сбросив карты на крышку сундука, Тимофей ловко юркнул на свою койку, решительно собравшись "добрать" часы прерванного спозаранку сна…
– Вставай, лежебока!
От чувствительного толчка в бок Тимка проснулся и высунул из-под одеяла заспанное лицо.
– Седьмые склянки уж пробили. Скоро флага подъем, а ты дрыхнешь, – усмехнулся Спиридон. – Что, тяжёлая ночка была?
– Да ну тебя, Спирь, – отмахнулся Тимка, соскальзывая на палубу. – Что за бортом?
– Свежо и мокро.
– А выход? – удивился Тимка.
– А куда мы денемся? – усмехнулся Спиридон. – Морось только началась. Сколь на рейде ждать будем, одному богу известно.
К восьми часам утра вся команда построилась на палубе. Караул с ружьями выстроился на шканцах с левой стороны. Вахтенный начальник и командир застыли на юте, ожидая урочный час. Наконец сигнальщик перевернул песочные часы и громко выкрикнул:
– Время вышло!
– Флаг и гюйс поднять! – громко скомандовал Анисим, чья была очередь нести вахту.
И в тот же момент на носу и корме шхуны взвились флаги, барабан выдал дробь, а караульные взяли "на караул". На корабле начался новый день.
Сразу после подъёма флага начали приготовление к походу. Засвистел боцманский свисток, раздались команды. Марсовые полезли на марсель-рей, готовясь распустить фок-марсель, остальные работали на палубе. Заскрипел шпиль, вытягивая из воды мокрый, а оттого весьма отяжелевший канат. Боцман внимательно следил за ним, определяя по натяжению когда якорь оторвётся от грунта.
– Есть отрыв!
– Второй на первой ставить!
Где-то над головой захлопал разворачиваемый ветром парус, одна за другой неслись команды, перебиваемые громогласным "Ха!", когда мореходы налегали на снасти.
– Якорь чист! – прокричал боцман, когда железные лапы якоря с прилипшими комьями грунта поднялись над волной.
– Боцман, обмыть якорь! – тут же скомандовал Анисим.
Два морехода подхватили заранее приготовленный шланг от насоса, а боцман же велел слегка приспустить якорь, чтобы набегавшей волной смыть дурно пахнущую землю. Благо скорость была небольшой, и пробить собственный борт своим же якорем вряд ли было возможно.
Наконец якорь был обмыт и поднят на палубу, после чего основательно укреплен на носу. Шхуна окрылилась парусами, но ветер был не совсем попутный, а потому с первых же минут двигаться пришлось галсами.
Шхуна и две каравеллы, со скрипом и стоном, переваливаясь с волны на волну, шли по неприветливому проливу при сырой и пронизывающей погоде. Наверху было холодно; косой, холодный дождь хлестал в лицо. Вахтенные матросы ежились в своих кафтанах, стоя на местах, и вполголоса кляня погоду и узкий Зунд вместе с богатыми на мели Каттегатом и Скагерраком – этим неприветливым и нелюбимым моряками проливом между южным берегом Норвегии и северо-западной частью Ютландии, известный своими неправильными течениями, бурными погодами и частыми крушениями судов, о чём им уже успели поведать нанятые в Копенгагене датчане.