Поначалу положение спасало то, что казанские феодалы не были едины в своём составе, давно создав при троне конкурирующие друг с другом партии. Одну из них, так называемую восточную, составили пришлые из Крыма и ногаев, которые еще не забыли прошлые традиции кочевническо-грабительской жизни и кичились своим золотоордынским происхождением. Они первыми принялись исподволь увещевать Шах-Али порвать вассальные связи с Москвой и вернуться к золотоордынским порядкам по отношению к Руси. Но если покойный Мухаммед-Эмин умел искусно лавировать между дворцовыми группировками, то Шах-Али и пришедшие из Москвы чиновники оказались не столь гибки. И даже письма-наставления от государева ближника Шигоны не смогли изменить сложившегося положения дел. Фёдор Карпов просто отмахнулся от них, посчитав, что ему на месте виднее, а брат ближника Василий понял их по-своему и тем только ухудшил положение.
В Казани начались репрессии. Тех, кто посмел ослушаться юного хана, хватали, сажали в темницы или казнили как прилюдно, так и втайне. Однако террор желаемых результатов не дал. Слишком грубое, бесцеремонное и мелочное вмешательство русских "советников" во внутренние дела Казанского ханства и полное отсутствие всякого почтения к хану-марионетке окончательно вызвали у казанцев стойкое недовольство, а среди затаившейся элиты возник заговор, сразу же поддержаный крымским двором. Ведь крымскому хану самому хотелось подмять Астрахань с Казанью, а казанские мурзы во главе с огланом Сиди (первым сообразившим, куда дует ветер ханской политики, а потому затаившийся, из-за чего смог оказаться практически вне подозрений) согласились взамен на поддержку посадить на казанский трон ханского брата – Сагиб-Гирея.
И вот в апреле 1521 года небольшой отряд крымцев во главе с царевичем беспрепятственно вошел в открывшую свои ворота Казань и учинил кровавый погром среди русских и касимовских людей. Шах-Али и московский воевода с остатками армии смогли сбежать, но большинство же было либо убито, либо пленено. А с московским протекторатом над Казанью было в очередной раз покончено.
И сразу же зашевелился Крым. Мухаммед-Гирей сделал свой выбор. В октябре 1520 года он заключил союз с Сигизмундом I, а по весне выступил в поход.
И вести об этом сразу же понеслись в Москву из самых разных мест. И из Крыма, от сторонников промосковской политики, и от казаков Лазарева, отправленных в степь по весне на разведку, и от московского агента в Азове Зани Зудова, и от азовских комендант-диздер и судьи-кади, и даже от кафинского наместника Мухаммед-паши – все отписали в Москву, что хан готовится напасть на великого князя. Весть эта, достигнув столицы Руси, как ни странно, негативно сказалась ещё и на судьбе одного отдельного человека – рязанского князя Ивана Ивановича, на которого доброхоты давно уже доносили, что он вступил в тайный союз с крымским ханом и литовским князем, дабы с их поддержкой отложиться от Москвы. Иван Иванович был вызван в Кремль, схвачен и уже "гостил" в московских застенках, а вести о походе Гирея теперь, пусть и косвенно, подтвердили его вину.
Ввиду такого множества известий, собравшаяся Дума заседала недолго и постановила встречать врага "на берегу", а по уездам были разосланы государевы грамоты о сборе ратников, и государевы дьяки занялись составлением плана кампании и росписи полков. К началу лета сбор и развёртывание в целом было завершено, но хан не пришёл, а его воинство как сквозь землю провалились…
На небольшом взгорке, овеваемый тёплым ветерком и державший под уздцы коня, нетерпеливо перебиравшего копытами и грызущего удила, стоял невысокий, худой человек, с видимым безразличием оглядывавший огромный лагерь, раскинувшийся у подножия и далеко окрест. Там, внизу, скрипели колеса войлочных кибиток, ревели стада, ржали многочисленные табуны коней, дымили тысячи костров. Там стояла его орда и, казалось, что сама степь ныне пахла не травами, а едким конским потом.
Мухаммед-Гирей был страшно раздосадован последними поворотами русской политики. Смерть Абдул-Латифа и воцарение в Казани Шигалея, попытка Василия за его спиной заключить мир с Литвой и установить союзные отношения с враждебным ему турецким султаном, и, наконец, ликвидация Рязанского княжества воспринимались им как явно враждебные ханству акты и нанесение ему личной обиды.
А он обид не прощает!
Русский князь ещё пожалеет о том, что заставил крымского хана сняться с места. А пока пусть понервничает, гадая, где же хан и его войско. Мудрые люди говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. А он покамест обождёт.