А вот гезлёвские работорговцы, неожиданно сменив место проживания, вдоволь смогли насладиться той участью, что готовили другим. И вряд ли им это понравилось, впрочем, за них даже выкуп не получили, потому как после смены обстановки мало кто из них прожил больше пары суток. Впрочем, рабские загоны и после их смерти вовсе не пустовали, только теперь туда сгонялись местные жители, особенно те, кто владел хоть каким-либо ремеслом. А помня про брата, Иван отдельно велел всех, кто хоть как-то связан с кораблестроительством, собирать в одном месте, пообещав воинам выплатить за них из своей доли.
А спустя седмицу после того, как Гезлёв был захвачен, сюда же пришла и отягощённая добычей и полоном русская кавалерия, навёдшая по пути немало шороху.
Встретившиеся воеводы сразу же оценили, сколько они уже захватили, и скольких рабов освободили, после чего решили, что пора бы и сворачивать мероприятие. Ведь им ещё до дому плыть надобно. А потому, отдохнув и приведя себя в порядок, русичи подожгли разграбленный город и с добычей, а также захваченными в крепости пушками, тронулись в обратный путь. Но дело своё они всё же сделали: отправленные к хану гонцы со слезами молили того вернуться домой, потому как пока хан воюет где-то в дальних землях, его страна терпит от гяуров страшное разорение. И эта весть, пришедшая чуть ли не вслед за известием о набеге астраханцев, стала той последней каплей, что заставила стоявшее у стен Москвы крымское войско срочно повернуть назад.
А русская рать по дороге домой даже не подумала таиться. Доплыв до турецкой крепости Очаков, отряд повторил подвиг Дашковича, что сейчас "геройствовал" на Руси, и захватил крепостные посады, спалив их на глазах у обомлевшего от такой наглости гарнизона, а жителей присоединив к длинной веренице полона. Здесь же кавалерия вновь сошла на берег и дальше пошла своим ходом, вырезая по пути все кочевья, что имели несчастье попасться ей на глаза.
Вот так и получилось, что когда крымское войско, отяжелённое русским полоном, вернулось из залитой кровью Руси, ответная русская рать, отяжелённая крымским полоном, вернулась из политого кровью Крыма, где и встала, ожидая неминуемых "оргвыводов" из медленно приходившей в себя после всех этих пертурбаций столицы.
И они, оргвыводы, не последовали сказаться в лучших традициях "наказания невиновных и поощрения не участвовавших", по исходу которых много кому пришлось удалиться в опалу, но вот Петру Засекину и Ивану Барбашину государь сначала попенял за самовольство и турецкий Очаков, а потом осыпал милостями в виде чинов и вотчин. Как и Хабара-Симского, что, как и в иной реальности (о чём, впрочем, знал только овловский наместник), отобрал у хана государеву капитуляционную грамоту.
А вот когда подвели итоги крымского вторжения, всем стало понятно, что вопрос с Крымом и Казанью необходимо было решать. И решать по-иному. Потому как надеяться лишь на "пояс Богородицы" было больше нельзя.
Заодно вспомнили и об одном князе, который в прежние годы всем плешь проел своими разговорами на тему необходимости крепить южные границы державы. И понеслись в заснеженную Овлу гонцы с приказами. Но до этого было ещё много месяцев. А пока что овловский наместник спокойно занимался своими делами.
Глава 12
Весна в Овле началась как-то сразу. Вот вроде ещё вчера стояли морозы, и хрустел под ногами снег, а уже сегодня в воздухе явственно пахнуло теплом, и белый покров вдруг потемнел и осел под лучами солнца. Но, скорее всего, Андрей, занятый делами, просто не заметил её прихода.
А дел было много. Ведь, кроме управления наместничеством, князь привычно занимался прогрессорством, а ещё, словно этого было мало, и составлением морского словаря.
Но по-другому было уже просто нельзя. Вопрос, как говорится, созрел и перезрел. Это Пётр, до поездки в Европу не знавший о собственных традициях судостроения, вводил иноземные наименования, отчего флот и заимел непонятно-зубодробительные слова, которые приходилось учить, чтобы понимать, что к чему. А ведь флот это не только корабли. Флот – это, прежде всего, традиции. И вот сейчас получилось так, что Андрей, всегда пенявший Петру за его иноподражание, сам не заметил, как превратился в его подобие. Нет, с годами местные научились его понимать, но выходило так, что он говорил с профессионалами на разных языках. Верфь местные упрямо называли плотбищем, мачты – щёглем, киль – колодой, шпангоуты – упругами и так во всём. Потому как отставание русской кораблестроительной школы хоть уже и началось, но было ещё не таким сильным, как при Петре. Так и зачем голову ломать? Потому что Андрею так привычней? Но это же глупо!