Сам же Бернсторф, мечтая увеличить свои накопления, в последние дни много раздумывал над тем, чтобы присоединиться к флоту, что готовил Любек для борьбы с датским королём. Ибо терпеть подобное богохульство больше было нельзя. Подумать только, в захваченной Кристианом Швеции были сняты все медные колокола, все церковные двери с позолотой или с посеребрением и переправлены в Данию, чтобы их можно было выгодно продать. Ничего святого не осталось у этих датчан! Хотя, положа руку на серде, Герхарду было плевать на все страдания Швеции, но Любек платил своим наёмникам 6 марок в месяц во время военных действий, 5 марок – при стоянке в порту и 4 марки – при перевозке морем. Плюс добыча с разграбленных кораблей и берегов – овчинка явно стоила выделки.
Однако это утро началось для капитана громким стуком в дверь. Проклиная всё на свете, Герхард велел слугам впустить в дом того наглеца, что позволил себе прервать его сон, но даже хорошенько выругаться на того у него не получилось. Наглецом оказался посыльный из магистрата, сообщивший, что на островах, принадлежащих городу, видно зарево пожара, отчего магистрат велит капитану морской стражи выйти в море и разобраться в чём дело. Командный состав на кораблях уже оповещён и занят сбором моряков.
Выпалив всё это, посланец ушёл, а Бернсторф велел подать еды и подготовить его одежду. Спешить стоило неспешно, ведь собрать матросов в незапланированный выход тот ещё геморрой. А потому и сам не удивился, когда прибыв на борт, узнал от своего помощника, что на борту собрано едва две трети состава. Тем не менее, спустя час корабли смогли, наконе, покинуть причал и направится к выходу из гавани.
Стоя у наветренного борта, Бернсторф с интересом вглядывался вдаль. Туда, где среди волн виднелся сине-серый бугорок, над которым и поднимались густые дымы. Это была Аэгна. Она и лежащий напротив Найссаар словно охраняли вход в Ревельскую бухту, являя собой для парусников некоторое неудобство при маневрировании.
На этих островах не было постоянных поселений, ведь древний закон о запрете рубки на них леса соблюдался до сих пор. Впрочем, настоящим обитателям Аэгны, как, впрочем, и Найссара, на этот закон было явно наплевать. Но вот их-то ревельские власти трогать тоже не спешили. Ведь кто же убивает курицу несущую золотые яйца. Зато сейчас капитан Бернсторф мучительно гадал: что же случилось на этом пиратском острове?
Хорошо хоть ветер с утра был свеж и восемь с половиной морских миль, отделявших остров от города, корабли прошли за каких-то три часа. И увиденное там показалось Бернсторфу настолько невозможным, что он даже протёр глаза. Увы, видение не исчезло. Почти десяток больших кораблей под столь ненавистным ему синим флагом с белым кораблём в кругу золотых звёзд преспокойно стояли на якоре примерно в кабельтове от побережья, а между ними и берегом туда-сюда сновали многочисленные лодки. Тут же обнаружилась и причина пожара: обгоревшие корпуса кораблей тут и там облепившие берег, а так же остатки многочисленных построек.
Возмущённый до глубины души столь бесцеремонным нападением, Бернсторф уже готовился скомандовать атаку, благо чужие корабли не проявили ни капельки волнения при его появлении, однако его порыв был остановлен помощником, тревожно указывающим куда-то за них. Вглядевшись, капитан и сам увидал, как из-за стоящих корпусов показались ещё два корабля, на пушках которых яркими бликами играло солнце. Они, стремительно идя круто к ветру, смело шли наперерез его кораблям, а на их вантах висели матросы и призывно махали белыми тряпками, явно приглашая к переговорам.
Бернсторф был смел, но не глуп. Он внимательно следил за новостями о столкновениях между русскими и польскими каперами, а потому хорошо понимал, что больших шансов на победу у него нет. Конечно, в море случаются разные случайности, но раз противник хочет переговоров, то отчего бы и не послушать, что они хотят сказать в своё оправдание.
Повинуясь его команде, корабли легли в дрейф, но якоря бросать не стали. То же самое совершили и русские. После чего последовал долгий обмен посланниками, а затем Бернсторф, ругаясь, на чём свет стоит, всё же спустился в шлюпку и отплыл на чужой флагман.
Возле трапа его встретили выстроенные в шеренгу бойцы в начищенных доспехах, а шагнувший навтречу русский в тёмно-синем кафтане с золотыми позументами, на неплохом верхненемецком наречии пожелал ему здравия, сказал, что рад видеть его на борту и пригласил идти за собой. Чёрт возьми, вокруг было много непонятного, но торжественность встречи подкупала.