Спалось плохо. А потому, едва просветлело, то тут, то там послышались хриплые голоса, и люди начали выползать из шатров, собираясь кучками. С реки и болот тянуло туманом и сыростью. Сырой холод вставал с земли, отчего тело пробирала дрожь. Сбоку вдруг потянуло костром, и кто-то уже подвесил котелок над огнём, готовя нехитрый завтрак то ли на себя, то ли на весь десяток.
Наконец приглушенно прогудели трубы, поднимая спящий лагерь. Помывка, скудный завтрак и вот уже чуть заспанные, раскрасневшиеся от холода и сырости, прилаживая оружие или оправляя сёдла, русские дружинники принялись готовиться к предстоящей битве. Звенело оружие, всхрапывали пришпоренные лошади, поспешно бежали с приказами гонцы. Князь Горбатый-Шуйский, держа в правой руке блестящий шлем и храня на лице безучастно-спокойное выражение, внимательно вглядывался в туманную даль, пытаясь предугадать, что же делает противник. Сам он был уже давно готов к сражению. Охабень из дорогого шёлка, отороченный горностаевым мехом, был просто накинут поверх юшмана, сбоку висели сабля, лук и колчан со стрелами.
Сейчас, расставляя полки, он верил в мужество и стойкость своих ратников, прошедших не одну битву, но всё же внутри присутствовало изрядное волнение. Ведь бой на бой не похож, а победа или поражение зависят от множества факторов, учесть которые все просто невозможно.
Наконец туман стал рассеиваться, проглянуло солнце, вызолотив начищенные до блеска доспехи обеих армий. Подувший ветерок развернул бунчуки и стяги. Взревели боевые трубы, грохнули бубны и тулумбасы, с диким воплем, увлекая за собой остальных, понёсся вперёд передовой отряд. Татарские перёные стрелы взвились в небо. В ответ засвистели стрелы русские. Упали первые убитые и раненные.
Конница шла, наращивая разгон. Летели под копыта потоптанные сырые травы, и неподвижный русский строй приближался стремительно. Казалось, ничто уже не сможет остановить порыв конной атаки. Но тут взмах воеводским шестопёром, сорвал с места встречную лавину. Давя подкованными копытами мягкую землю, русские хлынули навстречу врагу.
Сошлись, перемешавшись, отряды. И началась жестокая рубка. Живые вскакивали на тела упавших, и падали сами. Не вставал никто: упавшего затаптывали насмерь, перемешивая чужих и своих.
Основной удар пришёлся на правое крыло русского войска, заставив его прогнуться. Но тут в самую гущу колебнувшихся было ратников на кауром статном коне с резервной сотней бросился второй воевода полка правой руки, и переломил настрой битвы. И тогда казанцы, повинуясь сигналу, разом попытались отступить, явно заманивая противника. Вот только такие хитрости давно были известны русским воеводам. Рёвом труб они сдержали порыв своих полков бежать рубить отступающего врага. А потому казанцы, отскочив на хорошее расстояние, придержали коней, и стали вновь выстраивать строй, пока лучники пытались собрать свою долю кровавой жатвы.
Затем, рысью, ускоряя движение, они вновь ринулись в атаку. Привычные к битвам лошади безбоязненно скакали по трупам, ведомые уверенной рукой всадника. И вновь всё смешалось, вновь звенела сталь, визжали кони, понеслись к небу крики ярости, мольбы и проклятья.
Но вот дрогнул и начал прогибаться уже левый фланг русского войска, однако прежде чем большой воевода вмешался, уже воевода полка правой руки бросил в бой собственный резерв и вновь сумел выправить положение. Теперь пришёл черёд пошатнуться левыму флангу казанской рати. Однако и тут вовремя подоспевшие отряды сумели уравнять ситуацию.
До самого вечера армии то сходились, то расходились, но решающего перевеса не смогла достичь ни одна сторона. А потому окончательное выявление победителя отложили на новый день.
Ближне к ночи в татарский лагерь прибыло пополнение из пары тысяч бойцов. Вроде бы и немного, но в основном это были те жители Горной стороны, что избежали гибели за нежелание принять присягу русскому государю. Теперь они пришли мстить за свой край, за свои спалённые деревушки и угнанных в плен родных. Их настрой и боевой дух были на высоте и передались тем, кто уже пригорюнился после потерь первого дня. В результате мощный удар центра по утру едва не сбил русскую конницу с её позиций и лишь введением резервов Горбатый-Шуйский купировал этот порыв.