К полудню, видя, что перевес в сражении колеблется то туда, то сюда, Сагиб-Гирей решился на риск. Оставив на крайний случай около себя не более сотни конников, он бросил в бой все свои резервы. Подбадривая себя воинственными криками, размахивая над головами саблями и поднятыми копьями татарская лава сплошным воинственным ревом набросилась на русские дружины. Её удар был страшен! Буквально вырубив первые ряды, она продолжала прогрызать строй за строем и, казалось, победа уже клонится в сторону ханских войск.
Но тут своё веское слово сказали сразу двое воевод.
Первым был второй воевода почти полностью павшего передового полка окольничей Иван Васильевич Ляцкой. Ещё по утру, по слову Горбатого-Шуйского, он собрал под свою руку почти всех дворян, что имели огнестрельное оружие. И вот теперь это подобие рейтар неожиданно ударило во фланг наступающим татарам.
Залп – пауза в несколько секунд, еще залп, снова пауза и ещё залп. Ближайшие казанские всадники на полном скаку, теряя луки, шапки и копья, полетели на землю. На них налетали сзади скачущие, добивая живых копытами коней, и сами падали наземь, сраженные пулями. И хотя свинцовым градом на землю свалило не так уж и много врагов, но смятение, охватившее казанцев, ослабило их давление на прогибающийся русский фронт. А дворяне, сделав своё дело и отскочив в сторону, принялись спешно заряжать ружья, надеясь вновь повторить удачный манёвр.
Вторым своё слово сказал белокурый красавец Иван Юрьевич Телепнев-Оболенский, ещё не ставший полюбовником государыни, но по знатности рода уже возглавивший полк левой руки. Он наоборот, положился на старину, собрав вокруг себя воинов с копьями и с их помощью нанёс таранный копейный удар по татарам сразу после того, как отстрелялись стрелки Лякого. Казанцы ещё не успели собрать расстроенный строй, и конная лава вошла в них, как горячий нож в масло.
И это был конец!
Нет, будь у хана ещё хотя бы один отряд, положение можно было бы выправить, но как раз резервов-то у Сагиб-Гирея и не осталось. Зато они вдоволь имелись у Горбатого-Шуйского.
Внимая гулу и стону битвы, он безошибочным слухом и чутьем полководца узнал тот миг, когда заколебались весы сраженья и ринул в бой ещё один полк.
Этого оказалось достаточно. Бросая оружие, избиваемые преследователями, татары бросились в отступление. Вот только кони у преследователей, большая часть которых не участвовала в битве и не устала, были порезвее. Казанских воинов догоняли, избивали, пленили. Часть татар решила искать спасения за рекой. Но даже небольшая Свияга оказалась для многих непреодолима: тяжелые панцири тянули воинов книзу и не каждый мог удержаться за седло своего коня.
Уже вели угрюмыми толпами первых пленных, уже гнали табуны захваченных коней, сносили и складывали в кучи оружие и доспехи, а сражение всё ещё не окончилось. Стало смеркаться, а казанцы еще отбивались на берегу и тонули в воде. Лишь упавшая тьма окончательно остановила резню.
Осада Казани шла ни шатко, ни валко. Да и какая это осада, когда чужое войско только с двух сторон стоит, потому, как полностью обложить город сил не хватает. Так, объезжают изредка кругом легкоконные отряды и только. Будь казанская армия в городе, давно бы отбросили наглых захватчиков, но, увы, силы, оставленные ханом для защиты, были примерно равны, так что оба противника ограничивались лишь мелкими стычками, не решаясь всё ставить на один решительный бой. Зато пришедшие с нарядом мастера Григорий и Степан Собакины, Исак Шенгурский, Яков Ивашенцов, да Михайло Зверь умело расставили по холмам большие пушки и теперь увлечённо палили по городу, стараясь проломить крепостные стены. Поставленный по разряду наблюдать за ними Михаил Захарьин предпочитал не вмешиваться в работу артиллеристов, по крайней мере, пока. А вот Андрей, хмурясь, в очередной раз наблюдал ещё под Витебском раскритикованную им в пух и прах картину, когда несколько пушкарей, бегая от орудия к орудию, осуществляли стрельбу. И ведь вроде бы и расчеты появились, ведь каждую пушку обслуживала своя бригада мужиков, но окончательную наводку и сам выстрел всё одно проводили всё теже пятеро мастеров Пушечной избы. Что, разумеется, весьма замедляло темп стрельбы.
Зато инженерные работы велись куда интенсивней. Извилистой линией тянулись к казанским стенам траншеи, прикрытые от пуль и стрел большими плетёнными корзинами с землей. В них, сменяясь через равные промежутки времени, постоянно сидели ратники с тлеющими фитилями, не давая казанцам устраивать неожиданные вылазки. С краю лагеря немногочисленная посоха и пленники вязали те самые корзины, готовили лестницы и собирали осадные башни.