Лев провел несколько дней, восстанавливаясь. Его тело заживало быстро, но душа ныла от пережитого. Прикосновение к сознанию Первых Сынов было похоже на то, как если бы муравей попытался объять слона - не масштабом, а самой природой бытия. Он чувствовал себя исчерпанным, опустошенным до дна, но в этой пустоте зрело новое, холодное понимание. Он более не проситель и не защитник. Он - заноза. Раздражитель. Тот, кто указал спящему гиганту на вошь, кусающую его за бок.
Изменения начались с малого. Ручей, что струился у восточного склона их холма, внезапно изменил вкус. Вода стала на вкус… древней. В ней появился привкус растертой в пыль гранитной породы и чего-то металлического, что не мог определить даже Федка. Она лучше утоляла жажду, но от нее слегка кружилась голова, словно от легкого опьянения.
Затем стали меняться духи. Их каменные формы, обычно неподвижные, теперь едва заметно пульсировали, словно у них появилось медленное, веками растянутое сердцебиение. Их гудение стало ниже, басовитее, и в нем появились новые, гортанные обертоны, которых раньше не было. Тихоход, всегда бывший надежным, но простым существом, однажды утром простоял несколько часов, уставившись на одно и то же дерево, а потом из его каменной груди вырвался короткий, отрывистый звук, похожий на вопрос.
Но самое странное произошло с людьми. Те, кто обладал хоть каплей «тяжелой» крови, как Урмат, стали чувствовать себя иначе. Их сны наполнились образами глубинных пещер, давлением толщи породы, медленным движением тектонических плит. Они просыпались с землистой пылью на простынях и с необъяснимой тягой копать, углубляться в землю.
Лев наблюдал за этим, и в его душе боролись страх и надежда. Он разбудил нечто. Но что именно? Союзника? Или пробудил силу, которая сметет их как досадную помеху на своем пути к вечному сну?
Светлана, как всегда, оказалась практична.
- Что бы это ни было, оно меняет нас, Лев. Мы не можем просто ждать. Мы должны понять, как с этим жить. И как использовать.
- Использовать? - он горько усмехнулся. - Мы пытаемся использовать фундамент собственного дома, пока он не просел и не похоронил нас под обломками.
- Тогда мы должны стать частью этого фундамента, - не отступала она. - Ты сам сказал - мы мост. Значит, мы должны укрепить свои опоры.
Именно в этот момент к ним ворвался Кузьма. Его лицо, обычно черное от копоти, было бледным.
- Лев! В кузнице! Иди посмотри!
Они бросились к мастерским. Возле главного горна, где Кузьма плавил новую руду, привезенную с предгорий, стояла группа кузнецов. Они смотрели на слиток, только что вынутый из огня. Обычная медь с примесью серебра должна была остывать до красновато-золотистого оттенка. Но этот слиток был… другим. Его поверхность переливалась глубоким, темным блеском, словно обсидиан, но в его глубине мерцали крошечные, словно звезды, искры. И он был теплым. Не от остаточного жара горна, а от какой-то внутренней, собственной температуры.
- Он не остывает, - прошептал один из подмастерьев, крестясь. - И… смотри.
Кузьма взял тяжелый молот и с силой обрушил его на слиток. Раздался не металлический лязг, а глухой, бархатный удар, как по натянутой коже гигантского барабана. Молот отскочил, не оставив на слитке ни вмятины. Но самое удивительное было не это. В месте удара поверхность слитка на мгновение пошла рябью, и в воздухе прозвучал тот самый, низкий, гортанный звук, что издавал Тихоход.
Лев подошел ближе, ощущая исходящее от металла странное, манящее излучение. Он протянул руку, но не прикоснулся.
- Это не просто металл, - тихо сказал он. - Это… плоть земли. Ожившая порода. Они дают нам свой голос.
Он приказал не трогать слиток. Оставить его в самом сердце кузницы, как реликвию. И наблюдать.
Наблюдали все. За несколько дней слиток не остыл и не окислился. Более того, он… рос. Медленно, почти незаметно, но другие металлические предметы в кузнице - старые гвозди, обломки инструментов, даже наковальня - начали терять форму, словно тая, и их вещество перетекало к странному слитку, увеличивая его массу. Он не ассимилировал их. Он притягивал их, как магнит железные опилки, возвращая их в свое первичное, цельное состояние.
Это был не подарок. Это был урок. Древняя сила показывала им свою природу - природу единства, тяготения, неразрывной связи. Ту самую «тяжесть», о которой говорил Урмат, но доведенную до абсолютного, физического воплощения.