Чтобы спасти других, им предстояло рискнуть собой. Поставить на кон все, что они построили, всю свою хрупкую, упрямую реальность.
Лев посмотрел на чертеж, потом на Кузьму. В глазах кузнеца он увидел то же понимание, ту же готовность.
Война вступила в свою решающую фазу. Фазу, где ставкой была уже не жизнь, а сама ее суть. И чтобы ее отстоять, им предстояло совершить акт величайшей веры. Или величайшего безумия.
Он лежал в постели, и его тело было чужим - тяжелым, одеревеневшим, будто налитым свинцом. Каждое движение отзывалось глухой болью не в мышцах, а в самой сути, в том месте, где раньше пульсировала его связь с Долиной. Теперь там зияла пустота, прикрытая тонкой пленкой воли. Он был как батарейка, выжатая до предела. Усилитель забрал у него все, что только можно было забрать, и даже чуть больше.
Светлана не отходила от него. Она поила его бульонами, в которых Федка растворял какие-то горькие, землистые коренья, но он почти не чувствовал вкуса. Мир вокруг стал плоским, лишенным красок и запахов. Он существовал, но не жил.
- Очнулся, Садовник, - в его сознании, слабым эхом, прозвучал знакомый скрипучий голос. Это был не Гость. Это был один из Хранителей, старик в одеждах из мха. - Ты совершил акт насилия. Насилия жизни над не-жизнью.
- Я… предложил им выбор, - мысленно ответил Лев, не имея сил даже пошевелиться.
- Ты вбросил в стерильный инкубатор дикую культуру бактерий, - поправил Хранитель. - Это не выбор. Это заражение. И, как любое заражение, оно вызовет либо иммунный ответ, либо болезнь, либо смерть. Ты играешь с патогенами, маленький мост. И забываешь, что сам можешь быть носителем.
Видение исчезло, оставив после себя горький осадок. Он был прав. То, что они сделали, не было благом. Это была интервенция. Агрессия.
Вечером того дня, когда Лев смог наконец сидеть, не опираясь на Светлану, в Долину вернулись первые последствия их «предложения».
Это был не отряд воинов и не гонец. Это была женщина. Одна. Ее одежда была в лохмотьях, лицо исцарапано ветками, но в глазах горел странный, лихорадочный огонь. Ее звали Ольга, и она была женой кожевника из ближайшей к Град-Острогу слободы.
Ее привели к Льву. Она упала перед ним на колени, не плача, а сжимая его руку своими, шершавыми и сильными, пальцами.
- Они проснулись, князь, - выдохнула она, и ее голос был хриплым от усталости и чего-то еще, похожего на восторг. - Твой луч… он прошел по нашей улице. Мой муж, Марк, он… он неделями только сидел и смотрел в стену. А тогда… он вдруг вскочил. Разбил свой горшок с водой об пол. Закричал. Сказал, что все это - ложь, что мы спим, а он проснулся. Он… он собрал других. Они пошли к дому старосты. Требовали… требовали еды. Настоящей еды, а не тех крох, что нам выдавали. Они сломали дверь.
Она говорила быстро, захлебываясь, и Лев слушал, и ледяная тяжесть нарастала у него в груди.
- А потом пришли дружинники, - голос Ольги дрогнул. - Кто-то донес. Началась драка. Марк… он схватил топор. Он никогда… он был тихим. Его убили. Проткнули копьем. А я… я бежала. Я слышала, как кричат другие. Не от страха. От ярости. Они прозрели, князь! Они увидели всю ту грязь и бесправие, в которых мы жили! И они не захотели больше терпеть!
Она смотрела на него с обожанием и ужасом, как на пророка, ниспославшего и благословение, и проклятие.
- Сколько таких, как ты? - тихо спросил Лев.
- Я не знаю. Мы были не одни. Луч прошел дальше. В городе начался бунт. Не против пустоты… против воеводы. Против бояр. Они говорят… они говорят, что раз уж все равно умирать, так умрем, как люди, а не как скот!
Лев закрыл глаза. Так вот каким был их «выбор». Не тихим принятием жизни, а кровавым бунтом отчаяния. Они разбудили в людях не надежду, а давно похороненную ярость. Боль, которую «Протокол Квиетуса» так старательно усыплял, вырвалась на свободу и обратилась против самих же людей.
Он велел накормить Ольгу и найти ей место. Когда она ушла, он посмотрел на Светлану.
- Ты предвидела это?
- Я боялась этого, - честно ответила она. - Мы ткнули палкой в осиное гнездо. Одни осы замерли. Другие - полетят жалить.
Известия, приходившие в последующие дни, лишь подтверждали ее слова. Владения Ратибора полыхали. Но не против белой пустоты - против самих себя. Восстания, бунты, грабежи. Люди, ощутившие прилив жизни, не знали, что с ней делать, и обращали свою новообретенную ярость на ближних. «Просветление» от Усилителя оказалось двусмысленным. Оно вернуло им способность чувствовать, но не дало смысла. Оно вернуло боль, но не указало путь к исцелению.