Мысль о «посадке на пепелище» не давала Льву покоя. Он уединился на самом высоком холме Долины, откуда его «Взор Землемера», теперь больше похожий на простое, но острое зрение орла, охватывал не только его владения, но и туманную даль за их пределами — земли, которые по праву печати в ларце теперь принадлежали ему. Пустые. Безмолвные. Он пытался представить, как протянет туда свои корни, как будет очищать, строить, заселять. Но внутри поднималось тихое, но непреодолимое сопротивление. Это был путь Ратибора и Кругора — путь экспансии, поглощения, бесконечного расширения ради самого расширения. Путь, который привел старый мир к краю пропасти. Он чувствовал это каждой клеткой своего существа, ставшего частью этой земли: такой путь был бы предательством всего, что они отстояли, всей той хрупкой, сложной гармонии, что установилась в Долине.
К нему поднялась Светлана. Она принесла хлеб и кувшин родниковой воды — простую пищу, которая стала для них символом настоящего. «Опять везешь на себе весь мир?» — спросила она мягко, садясь рядом. Ее плечо коснулось его плеча, и это простое прикосновение было якорем, возвращающим его из пустоты будущего в плотную, осязаемую реальность настоящего. «Не мир. Его призрак, — Лев махнул рукой в сторону пустых земель. — Кругор думает, что отдал мне ключ от царства. А я чувствую, что это ключ от темницы. Если я приму это, я снова стану «Хозяином». Тот, кто владеет, всегда боится потерять. А тот, кто боится, начинает возводить стены. Высокие, прочные. И однажды понимает, что замуровал себя в гробнице, из которой не доносится даже эхо.»
Светлана помолчала, разламывая хлеб и протягивая ему половину. «Когда-то ты сказал мне, что сила — не в том, чтобы контролировать, а в том, чтобы позволить быть. Помнишь, у ручья, когда ты впервые заставил камень сдвинуться? Ты не приказывал ему. Ты его... уговаривал. Может, и тут ответ не в том, чтобы «строить на пепелище», а в том, чтобы просто не мешать траве прорасти сквозь пепел? Не нести туда свой закон, а позволить родиться их собственному?» Ее слова, тихие и точные, попали в самую суть его терзаний. Глухой, чистый звон, похожий на удар каменного языка о медный диск, прокатился по его сознанию, рассеивая туман сомнений. Он смотрел на мысленную карту, где аккуратно были обозначены границы владений, дороги, броды, и видел ложь, насилие над самой жизнью. Жизнь не знает границ. Река не спрашивает разрешения, чтобы течь. Птица не сверяет путь по кадастровым книгам. Ветер не подчиняется указам. Его миссия «Моста» была завершена. Он соединил миры, соединил людей и духов, прошлое и настоящее. Теперь наступала пора не Моста, и не Хозяина, но — Садовника. А садовник не командует ростком. Он создает условия, убирает сорняки, поливает и защищает от мороза. И главное — он знает, что не может вырастить ничего вместо семени. Он может лишь помочь семени стать тем, чему оно предназначено, тем, что уже заложено в нем самой природой. Его взгляд упал на группу детей у подножия холма. Они, смеясь и толкаясь, пытались повторять за одним из младших духов — маленьким, похожим на ежа камушком, который перекатывался, оставляя на земле замысловатый серебристый след. Дети не пытались им командовать. Они не просили Систему дать им навык «Подражания Духам». Они учились. Они вступали в диалог, в игру, предлагая ему свои, человеческие, узоры из палочек и камешков. И камень-ёж, казалось, с интересом их разглядывал. И тогда его озарило, просто, ясно и неоспоримо. Он не будет ничего строить на тех землях. Он не будет ничем управлять. Он совершит последний, самый радикальный акт власти — уберет последний сорняк, саму идею власти над ними. Он не будет князем пустошей. Он станет их... соседом. Молчаливым, уважающим границы, но готовым помочь, если сосед позовет. А иначе — пусть сами живут. Пусть сами решают.
Решение созрело в нем быстро и было столь же твердым, неотвратимым и естественным, как камень под его ногами, как дыхание ветра в его волосах. Оно не требовало обсуждений, не нуждалось в одобрении совета. Это было глубоко личное, выстраданное понимание, которое он теперь должен был донести до всех, кто доверил ему свою судьбу. На следующий день Лев велел собрать у главного сруба всех, кто считал Долину своим домом. Пришли не только люди — кузнецы, земледельцы, бывшие воины, матери с детьми на руках, — но и духи, сдвинувшись с своих многовековых мест, образовав живую, дышащую каменную рощу по краям площади. Тихий гул их присутствия наполнял воздух, создавая ощущение незыблемости и согласия. Даже Кругор, стоявший в тени дальнего сруба, наблюдал за происходящим с выражением напряженного, почти болезненного любопытства на осунувшемся лице. Он, мастер интриг, ждал политической речи, объявления войны или мира, раздела владений. Он ждал языка силы, который был единственным, что он понимал.