Стена здесь была самой старой, сложенной из камня, а не из частокола. И она была живой. Лев прислонился к ней ладонями, чувствуя ее возраст, ее усталость. Он не стал ломать ее. Он попросил. Он показал ей образ свободы от этой нечисти, образ чистоты. И камень, веками впитывавший боль и грязь, откликнулся. Небольшой участок стены просто... рассыпался в мелкий щебень, открыв проход.
Лев проскользнул внутрь.
Лагерь внутри был еще более отвратителен, чем снаружи. Грязь, вонь, валяющиеся пьяные тела. Полураздетые женщины с пустыми глазами таскали бурдюки с вином. Где-то слышались крики и звуки ударов - шла обычная жизнь отбросов.
Лев, как тень, двигался между пьяными бандитами. Его цель была в центре лагеря - самый большой сруб, из которого доносились самые громкие крики и смех. Палата атамана Кривого.
Он подошел к окну, заглянул внутрь. И его кровь застыла.
В большом помещении, уставленном бочками с вином, пировали человек двадцать. В центре, на грубом деревянном троне, сидел сам Кривой - мужчина лет сорока, с лицом, изуродованным шрамом через глаз, и цепкими, жестокими руками. Он обнимал за плечи полуобнаженную девушку, которая сидела с остекленевшим взглядом, ее тело было в синяках.
Но не это привлекло внимание Льва. В углу комнаты, прикованная цепью к стене, сидела Светлана.
Ее рот был затянут кляпом, дорогая кольчуга с медведем была порвана в нескольких местах, а по лицу струилась кровь из рассеченной брови. Но в ее глазах горел не страх, а холодная, убийственная ярость. Она была пленницей.
Лев почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Ярость, которую он не испытывал даже к Порченому, затопила его. Это было личное.
В этот момент Кривой грубо оттолкнул девушку и встал, пошатываясь.
- Ну что, княжна? - его хриплый голос резал воздух. - Небось, папашка твой уж за выкуп собирает? А я, знаешь, думаю... а нахрен мне его серебро? Такая кровь... такая плоть... - Он провел грязной рукой по ее щеке, и Светлана, сковывая отвращение, отстранилась. - Может, я свою династию основать? От княжны Ратиборовны? А потом и на твой трон с моими сыновьями сяду!
Его пьяные подручные загоготали. Лев видел, как Светлана сжимает кулаки, ее тело напряглось для бесполезного сопротивления.
Хватило.
Лев отступил от окна. План изменился. Тихая ликвидация больше не подходила. Он хотел, чтобы они знали. Чтобы они поняли, что пришло их время.
Он мысленно отдал приказ своим духам на другом берегу. Не атаковать. Ждать.
А сам он снова подошел к стене дома Кривого, но на этот раз - к двери. Он не стал ее взламывать. Он просто нажал, и массивные дубовые створки с глухим стоном вырвало из петель. Они рухнули внутрь, подняв облако пыли.
Гул в палате стих. Все двадцать бандитов, включая Кривого, уставились на дверной проем, где в облаке пыли стояла одинокая фигура в грязной, пропитанной кровью и пеплом одежде.
- Кто ты, черт?! - проревел Кривой, хватаясь за секиру.
Лев не ответил. Его взгляд скользнул по Светлане. На ее лице мелькнуло шокированное узнавание, а затем - прилив надежды.
- Я пришел за ней, - тихо сказал Лев. Его голос был едва слышен, но он прозвучал, как удар грома в наступившей тишине. - И за вашими жизнями.
На секунду воцарилась тишина, а затем палата взорвалась смехом и руганью. Пьяные головорезы, не видя в нем угрозы, схватились за оружие.
- Возьмите его! - крикнул Кривой. - Живым! Хочу поиграть с ним перед княжной!
Первые трое бросились на Льва с мечами. Он не стал отступать. Он встретил их. Его движения были нечеловечески быстрыми и точными. Он не фехтовал. Он убивал. Его меч, все еще тот самый турнирный, но теперь отточенный до бритвенной остроты, описывал короткие, смертельные дуги. Первый бандит рухнул с перерезанным горлом, второй - с клинком в сердце, третий - с разрубленным черепом. Все это заняло три секунды.
Смех смолк. В воздухе запахло страхом.
- Колдун! - завопил кто-то.
- Все вместе! - заревел Кривой, отталкивая Светлану и поднимая свою секиру.
Они ринулись на него все разом. Лев отступил на шаг, встав в дверном проеме, сужая фронт атаки. Он работал мечом и ножом, отрубая, режа, уворачиваясь. Кровь брызгала на стены, на его лицо. Он чувствовал жгучие удары по своим рукам, плечу - он был не неуязвим. Но его ярость и связь с землей давали ему силы, которых не было у них.
Одним движением он перерубил древко копья и всадил нож в глаз атакующему. Другим - парировал удар секиры и, поймав руку бандита, сломал ее с хрустом. Он был не воином. Он был олицетворением смерти.
Но их было слишком много. Десять человек уже лежали мертвыми, но остальные, обозленные, напирали. Чей-то топор вонзился ему в бедро. Лев вскрикнул от боли и отступил, припадая на ногу.