Со стороны леса, медленно и величаво, словно движимая невидимой церемониймейстерской рукой, показалась процессия. Это был не военный отряд, не летучий караул, а торжественный, почти ритуальный кортеж, рассчитанный на демонстрацию власти, а не на ее немедленное применение. Впереди, на могучем боевом коне, чья шкура отливала грозовой синевой, ехал воевода Ратибор. Лев впервые видел его так близко, без дымки битвы и расстояния. Мужчина лет пятидесяти, но казавшийся старше своих лет, с проседью в густой, лопатой бороде, заплетенной в несколько сложных кос по старинному обычаю. Его плечи, широкие и покатые, казалось, могли удержать небесный свод, а грудь, закованная в массивную, но изящно украшенную чеканкой кольчугу, дышала мерно и глубоко, как дышит спящий вулкан. Его лицо, испещренное шрамами – немыми свидетельствами десятков битв и стычек, – было подобно старой, потрескавшейся от времени карте, где каждая морщина и рубец рассказывали свою кровавую историю. Глубоко посаженные глаза, цвета полированной стали, холодные и всевидящие, скользнули по зубцам стен, по фигуре Льва, задержались на дочери, и в них на мгновение мелькнуло нечто неуловимое – сложная, горькая смесь неохотного уважения, старой, как мир, обиды отца, чье дитя вырвалось из-под контроля, и тревоги правителя, чувствующего, как почва уходит из-под ног. От него исходила тяжелая, давящая аура человека, привыкшего владеть жизнями и смертями, человека, для которого слово «власть» было не абстракцией, а ежедневной, суровой практикой.
Справа от него, на породистом, горячем рысаке цвета воронова крыла, с тонкими ногами и злыми глазами, ехал боярин Кругор. Худощавый, с лицом аскета, высеченным из желтоватой слоновой кости, и длинными, цепкими пальцами пианиста или палача, которые так и норовили сцепиться в замок на уздечке. Его глаза, маленькие и невероятно острые, словно буравчики, мгновенно, с одного взгляда, сканировали, взвешивали и оценивали каждую деталь: точную высоту и качество кладки стен, толщину ворот, выражение лиц стражников, малейшую трещинку на притолоке, запахи, доносящиеся со двора. Он был хищником иного рода – не медведем, чья сила в грубой мощи, а пауком, плетущим свои хитроумные, липкие сети в тишине боярских теремов, где ядом служили шепот, намек и умело подброшенная записка. За ними, соблюдая строгую иерархию, следовала свита – дюжина знатных бояр в дорогих, отороченных мехом кафтанах, с тяжелыми перстнями на пальцах, и двое монахов-летописцев в темных, потертых рясах, с дорожными сумами, набитыми свертками пергамента, гусиными перьями и медными чернильницами. История, как знал Лев, должна была быть запечатлена с выгодной для власти точки зрения.
Кортеж остановился в двадцати шагах от Льва, соблюдая незримую, но строгую дистанцию, отделяющую власть предержащих от того, кто эту власть оспаривает. Ратибор медленно, с неохотным, вымученным уважением, окинул взглядом низкие, но невероятно прочные укрепления, безупречно чистый, словно выметенный перед праздником, двор, и ту самую, ставшую уже притчей во языцех, фигуру в потертой стеганке, что превратилась в самую большую головную боль и самую неожиданную надежду всей его политики.
– Ну что ж, Лютобор, – его голос был низким и густым, как смола, и резал утреннюю тишину, как зазубренный топор. – Ты не перестаешь удивлять. Сначала – каменные черти, что слушаются твоего слова, как дрессированные псы. Потом – воскрешение земли, на которой и чертополох-то не рос испокон веков. А теперь... – он сделал театральную паузу, и в воздухе повисло невысказанное, давящее, – ...боги. Настоящие, древние боги, которым мы возжигаем свечи в храмах и чьи имена в страхе шепчем в шторм. Ты оказался щитом не только для своей зачумленной долины, но и для всего Яргарда. Кто бы мог подумать, что щит этот будет выкован руками какого-то беглого приказчика.