– Я лишь защищал свой дом, воевода, – ровно, без тени подобострастия или вызова, ответил Лев, не поддаваясь на очевидную провокацию, скрытую в лести. – И тех, кто в нем нашел убежище, поверив мне. В том числе и твою дочь. Угроза была общей, смертельной для всех, и ответ – тоже должен был быть общим. Мы просто оказались тем горном, на котором этот ответ был выкован.
Ратибор перевел взгляд на Светлану. В его глазах, этих стальных зеркалах души, бушевала настоящая буря чувств – безудержное облегчение от того, что она жива, цела и стоит перед ним; смутная, глубокая гордость за ее стойкость, за тот стальной стержень, что он сам когда-то в ней воспитал; и тут же – едкая, разъедающая червоточина раздражения и гнева от того, что она стоит не рядом с ним, не за его спиной, а плечом к плечу с этим выскочкой, этим колдуном-самозванцем, пришедшим неизвестно откуда.
– Дочь, – произнес он, и в этом одном слове, вырвавшемся подобно пушечному ядру, прозвучал и приказ, и отеческий упрек, и безмолвный вопрос, полный боли. – Ты невредима?
– Благодаря князю Лютобору – да, отец, – четко, отчеканивая каждый слог, с легким, но абсолютно отчетливым ударением на титуле, ответила Светлана. Ее взгляд был спокоен, ясен и прям, как лезвие. Она не опустила глаз, не отвела взора, выдержав тяжесть его испепеляющего внимания.
Кругор, тем временем, растянул свои тонкие, бескровные губы в беззубой, подобной трещине на старом пергаменте, улыбке. Казалось, он получал искреннее удовольствие от этого спектакля.
– Действительно, мы все в неоплатном долгу, – его голос был мягким, вкрадчивым, словно шелест ядовитых листьев, опадающих в тихом лесу. – Без твоего... как это точнее назвать... единства, той удивительной воли, что способна сплотить столь разных существ – людей, камни, саму землю... – он развел руками, – ...неизвестно, устоял бы Яргард перед ликом и гневом истинного, пусть и чужого, божества. Предлагаю не стоять у ворот, словно зазевавшиеся купцы на торгу, уперевшись взглядами друг в друга. Уверен, у князя найдется и для нас, смиренной делегации, место у своего очага, дабы обсудить без лишних глаз и ушей... новое положение вещей. Ибо оно, без сомнения, изменилось.
Лев молча, без лишних слов и церемоний, отступил на шаг, жестом, полным не гостеприимства, а холодного допуска, пропуская их внутрь. Его «Укрытие», всего несколько месяцев назад бывшее грубым, наспех сколоченным частоколом на самой окраине цивилизованного мира, теперь встречало двух сильнейших людей всего края с молчаливым, суровым, добытым в боях достоинством неприступной твердыни, в стенах которой билось горячее, живое сердце новой, непредсказуемой и грозной силы.
Воздух в срубе, и без того тяжелый от запаха дыма, кожи и лечебных трав, сгустился до состояния бульона, которым можно было бы давиться. Молчание, последовавшее за ультиматумом Ратибора, было не просто отсутствием звука. Оно было живым, пульсирующим существом, наполненным невысказанными угрозами, обидами и стальными нотками готовой прорваться ярости. Даже опытные бояре из свиты, видавшие на своем веку немало придворных бурь, замерли, затаив дыхание, их взгляды метались от могучей фигуры воеводы к аскетичной фигуре его дочери, а затем к загадочному и спокойному, как глубокое озеро, лицу Лютобора. Летописцы замерли с перьями наготове, понимая, что сейчас рождается история, и от того, каким будет следующий звук, зависит, впишут ли они в свитки слово «мир» или «война».
Ратибор медленно поднялся. Его движение не было порывистым, но в нем чувствовалась такая сконцентрированная мощь, что казалось, будто с места сдвинулась не человеческая фигура, а сама гора. Его тень, отброшенная тлеющими углями в очаге, поглотила половину помещения, затмив собой и бояр, и простые деревянные стены. Он был живым воплощением бури, собравшейся обрушиться на этот хрупкий островок новой власти. Его глаза, горящие из глубины орбит холодным огнем, были прикованы к дочери.
– Ты... – его голос был тихим, почти шепотом, но от этого он становился еще более страшным, словно предгрозовой гул. – Ты забываешь, чья ты кровь. Чья ты дочь. И кому обязана самой возможностью дышать этим воздухом. Я не спрашиваю твоего мнения, девочка. Я приказываю. Как воевода. И как отец.
Светлана тоже встала. Ее движение было стремительным и отточенным, как выпад фехтовальщика. Она была намного ниже и субтильнее отца, но ее осанка, ее прямой, испытующий взгляд, в котором горели те же стальные искры, что и в его глазах, делали ее визуально равной ему. Она не отступила ни на йоту.