– Ты приказываешь своей дочери, воевода Ратибор, – ее голос звенел, как закаленная сталь. – Но не княжне Чернодольской. Мое место там, где мой долг. И мой сознательный, взрослый выбор. И то, и другое – здесь.
Лев наблюдал за этой титанической, немой борьбой двух воль, чувствуя себя одновременно и причиной конфликта, и его главной ставкой, и полем битвы. Он понимал всю тонкость момента: если он сейчас вмешается, встанет на защиту Светланы, это будет немедленно воспринято и Ратибором, и всеми присутствующими как слабость. Как признание того, что его женщина нуждается в его защите от собственного отца. Как подтверждение, что он – не самостоятельная сила, а лишь узурпатор, прячущийся за юбкой княжны. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как подушечки пальцев впиваются в ладони, но его лицо оставалось маской спокойного, почти отрешенного наблюдения. Он давал ей возможность выиграть эту схватку самостоятельно, доказать всем, в том числе и ему самому, что ее выбор – это акт ее собственной, ни от кого не зависящей воли.
Ратибор смотрел на дочь, и в его глазах, этих гладиаторских аренах, где сошлись в бою любовь и власть, бушевали самые противоречивые чувства: ярость правителя, чей приказ был публично осмеян; обида отца, чье дитя отвернулось от него; и – глубже, под толстым слоем гнева и гордыни – щемящая, почти физическая боль от того, что он теряет ее, что та маленькая девочка с косичками, которую он когда-то качал на коленях, безвозвратно ушла, а перед ним стоит чужая, сильная и независимая женщина. Он видел, что ее не сломить угрозами. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим колдуном и его прихлебателями.
Он медленно, с трудом, словно поворачивая гигантский жернов, перевел взгляд на Льва. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались презрение и вынужденное признание.
– Второе условие, – прошипел он, обрывая многозначительную паузу и обращаясь к Льву так, словно предыдущей сцены с дочерью просто не существовало. Его палец, толстый и изуродованный, снова ткнул в сторону Льва, теперь уже как острие копья. – Ты докажешь, что твоя сила – не случайность. Не вспышка пороха в ночи, ослепившая всех, но быстро погасшая. Что ты не просто комета на небосклоне Яргарда, чей хвост никто не запомнит. На севере, у князя Всеслава Соколиный Глаз, есть проблема. Проблема, с которой не могут справиться ни он со своей дружиной, ни я со своими копьями. Проблема, которую не решить ни золотом, ни угрозами.
Кругор, до этого момента наблюдавший за происходящим с видом знатока, оценивающего редкий экспонат, с внезапным, живым интересом наклонился вперед. Его улыбка вернулась, но на сей раз она была острее, ядовитее, словно лезвие кинжала, смазанного ядом.
– А, вы о той самой... Болотной Чуди, что завелась в Трясине Трех Сестер? – его голос стал сладким, медовым, но в этой сладости таилась смертельная опасность, как в красивом, но ядовитом цветке. – Действительно... какой интересный, я бы даже сказал, показательный вызов для человека, говорящего с землей. Местные, те немногие, кто осмеливается жить на окраинах той гиблой топи, шепчут, что там пробудился не бог, не дух, а нечто гораздо более древнее и куда менее... персонифицированное. Нечто, дремавшее в иле со времен самого Разлома. Не дух, а... болезнь самой реальности. Язва на теле мира.
– Что за Болотная Чудь? – спросил Лев, его голос оставался ровным, но внутри него все напряглось. В его сознании, в глубинах памяти инженера-историка, шевельнулось что-то знакомое, какая-то смутная, полузабытая тень от прочитанных когда-то в его мире трактатов по палеонтологии, мифологии и даже фантастической литературе. Образы гигантских грибов, паразитирующих на разуме, древних слизей, поглощающих все живое, причудливых симбиозов флоры и фауны.
– В Трясине Трех Сестер, – пояснил Ратибор, намеренно отводя взгляд от дочери и глядя поверх головы Льва, будто говоря со стеной, – уже год, как пропадают люди. Пропадают бесследно. Но иногда... иногда они возвращаются. Вернее, их оболочки. Без памяти, без воли, без души. Их тела... изменены. Покрыты странными, пульсирующими знаками, похожими на споры гигантских грибов, а изо рта, из ушей, из глаз... – он сдержанно сглотнул, и даже его железная воля не смогла полностью скрыть отвращение, – ...лезут ветви. Мелкие, серые, сухие, как гнилое дерево. Они не говорят, не едят, не спят. Они просто стоят, пока не рассыплются в труху. Всеслав теряет людей, теряет золото – через те болота идет единственный прямой торговый путь на его серебряные копи. Устрани эту угрозу. Сделай то, что не смогли два князя со всеми их дружинами и советниками. И тогда... – он снова посмотрел на Льва, и в его взгляде была уже не просто сталь, а ледяной, беспощадный холод вечной мерзлоты, – ...тогда я признаю тебя не просто союзником по необходимости. Я признаю тебя зятем. И Светлана... будет свободна в своем выборе. Официально. Перед лицом всех бояр и летописцев.