Ловушка, тщательно подготовленная и мастерски поданная, с громким щелчком захлопнулась. Это был не просто тест на прочность. Это был ультиматум, облаченный в тогу благородного жеста, в фиговый листок отцовской заботы. Задача, заведомо невыполнимая, на самом краю известного мира, в месте, о котором ходили леденящие душу легенды даже среди самых отчаянных ведунов и следопытов. Или... это был тонкий, циничный расчет на то, что Лев погибнет, пытаясь ее решить, и проблема Светланы, а заодно и проблема растущего влияния Черной Долины, решится сама собой, без единого выстрела со стороны Ратибора или Кругора. Чистая, аккуратная политическая ликвидация.
Светлана, услышав это, резко обернулась к отцу, ее лицо побелело от чистой, беспримесной ярости и страха, который она уже не могла скрыть. Ее губы приоткрылись, чтобы выкрикнуть протест, чтобы назвать это безумием, предательством, чем угодно. Но Лев, не глядя на нее, резко, почти по-командирски, поднял руку, останавливая ее на полуслове. Его собственное лицо оставалось спокойным, почти отрешенным. Он смотрел не на Ратибора, не на Кругора, а в пространство перед собой, как будто читал там развернутый, невидимый другим свиток, на котором был записан код этой задачи, и он уже начинал видеть возможные пути ее решения.
– Я не нуждаюсь в твоем признании, чтобы быть с ней, – сказал он, и его голос был тихим, но абсолютно четким, ясным и не допускающим возражений. Каждое слово падало, как капля воды в бездонный колодец, порождая круги на поверхности будущего. – Но задачу я приму. Не ради тебя. Не ради этого брачного договора, похожего на сделку с торгашом на рынке. А потому что любая нечисть, любая аномалия, пожирающая людей и искажающая самую их плоть, – это угроза. Угроза моей земле, моим людям, тому порядку, что я здесь строю. Рано или поздно, если ее не остановить, она доберется и сюда. Я предпочитаю встретить ее на ее территории. Изучить ее. И, если потребуется, уничтожить.
Он медленно встал. Его тень, отброшенная уже не углями, а пробивавшимся в окно утренним светом, легла на стену, казавшуюся вдруг огромной, и на мгновение слилась с очертаниями каменных стражей, чьи неподвижные силуэты виднелись за дверью. Казалось, сама крепость встала вместе с ним.
– Я отправлюсь на север. В Трясину Трех Сестер. И я разберусь с этой Болотной Чудью. А вы... – его взгляд, тяжелый и неспешный, скользнул по побелевшему лицу Ратибора и заинтересованно-прищурившемуся Кругору, – ...за то время, что я буду отсутствовать, подготовьте тот самый договор. Тот, что мы обсудили. На моих условиях. О равном союзе. Когда я вернусь, мы его подпишем. В присутствии всех, кому это надлежит видеть.
Он повернулся и, не дав им возможности ответить, не дожидаясь их возражений, насмешек или новых условий, твердым, мерным шагом вышел из сруба, оставив их в ошеломленном, гробовом молчании. Он снова, как уже бывало не раз, пошел ва-банк, поставив на кон все. Но на сей раз ставки были выше, чем когда-либо прежде. На кону была не только его жизнь, не только его власть и авторитет. На кону было право на любовь, на семью, на то будущее, которое он с таким трудом начал отстраивать здесь, в этом суровом и жестоком мире, ставшем для него единственным домом.
Дверь сруба захлопнулась за Львом с негромким, но окончательным щелчком, который прозвучал в оглушительной тишине комнаты громче любого выстрела. Он оставил за собой не просто молчание, а вакуум, в котором повисли невысказанные гнев, изумление и леденящий страх. Ратибор продолжал сидеть, его мощные кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а взгляд, тяжелый и неподвижный, был устремлен в пустоту перед собой, будто он пытался силой воли сжечь следы ушедшего самозванца. В его глазах бушевала буря – ярость от неповиновения, горькое осознание того, что его власть, всегда бывшая абсолютной в этих землях, дала трещину, и холодная, расчетливая мысль: а что, если этот выскочка действительно способен на невозможное? Что тогда?
Кругор первым нарушил тишину. Он мягко кашлянул в изящно сжатый кулак, и на его тонких гузах вновь появилась та самая, похожая на трещину, улыбка.
– Что ж... Решительный молодой человек, – прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное, почти профессиональное восхищение. – Берет быка за рога. Или, в нашем случае, трясину за ее гнилые корни. Надо отдать ему должное – скучно с ним точно не будет.