– А если не вернешься? – ее вопрос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нем была вся боль возможной, невыносимой потери.
– Тогда, – Лев сделал паузу, его взгляд стал тверже стали, – тогда ты станешь княгиней Чернодольской. Фактической правительницей этой земли. С Кузьмой в качестве военного советника и Федкой – хранителем знаний. И вы продолжите наше дело. Вы будете защищать долину, растить новый лес, строить жизнь. Вы будете моим наследием. Но я вернусь. – Он сжал ее плечо. – С победой. И с тем самым троном, на который ты сядешь рядом со мной не по чьей-то милости, а по праву. Обещаю.
Она не стала больше спорить. Она увидела в его взгляде, в самой его позе, ту же непоколебимую, почти фанатичную уверенность, что была в ночь перед битвой с Тенгри-Ханом, когда он повел горстку людей против божества. И она поверила. Не потому что была наивной, а потому что уже видела, как он превращает невозможное в реальность. Как поверили ему десятки других, последовавших за ним в самое пекло и вышедших из него победителями. Она прижалась лбом к его груди, слыша ровный, мощный, как удар молота о наковальню, стук его сердца – сердца, которое стало биться в едином ритме с пульсом самой долины.
– Когда? – спросила она, отстранившись и вытирая тыльной стороной ладони единственную сбежавшую слезу.
– Через три дня, – ответил Лев, его взгляд стал сосредоточенным, деловым. – Мне нужно подготовиться. И не просто собрать припасы и оружие. Мне нужно... почувствовать дорогу. Узнать врага, которого еще не видел.
Он посмотрел на карту, висевшую в его срубе, на северные земли, отмеченные зловещим, болотного цвета пятном и стилизованным изображением трех плакущих ив – символом Трясины Трех Сестер. Его Взор Землемера, усиленный семенем Сердца Долины, уже тонкой, невидимой нитью сознания тянулся туда, на север, нащупывая слабый, прерывистый, больной пульс той земли. Он чувствовал там не просто скверну, не хаос, как с Порченым. Он чувствовал нечто... принципиально иное, иноплеменное. Древнее, как сам мир, и абсолютно безразличное к людям, их страхам и надеждам, как безразличен ледниковый период к судьбе отдельно взятой травинки. Это была сила, существующая по своим, непонятным и чуждым законам.
Новая, иная тень легла на Черную Долину. Не тень войны, которую можно встретить с мечом в руке. А тень испытания, загадки, болезни бытия. Но Лютобор шел ей навстречу с высоко поднятой головой и холодным огнем анализа в глазах. Он был князем. И ему предстояло доказать это не только людям и богам, но и самой земле. Даже если эта земля была гнилым, проглатывающим свет и надежду болотом.
Три дня, отведенные на подготовку, пролетели в лихорадочном, но строго упорядоченном хаосе. Воздух в «Укрытии» снова, как в первые дни его становления, наполнился звоном молотов, скрипом точильных камней и сдержанными, деловыми командами. Но если тогда это была судорожная борьба за выживание, то теперь – планомерная, уверенная подготовка к экспедиции в самое сердце тьмы. Лев не суетился. Каждое его действие было взвешенным, каждое решение – продуманным. Он напоминал не авантюриста, собирающегося в рискованный поход, а хирурга, подбирающего инструменты для сложнейшей операции, где пациентом была сама реальность.
Ратибор и Кругор не стали задерживаться. Их миссия была выполнена – семя сомнения и испытания брошено. На следующее утро после судьбоносного разговора их кортеж так же величаво и молчаливо покинул долину. Ратибор уезжал с каменным лицом, не удостоив дочь прощальным взглядом. Его отъезд был красноречивее любых слов – он мыл руки. Кругор, напротив, перед отъездом нашел момент, чтобы вкрадчиво пообщаться с Львом.
«Князь, – сказал он, его голос был сладок, как испорченный мед, – позвольте пожелать вам удачи в этом... предприятии. Помните, даже если воевода и сомневается в вашем успехе, я всегда открыт для диалога с сильными и решительными людьми. Мир Яргарда становится все сложнее, и старые союзы, будь они хоть трижды скреплены кровью, могут оказаться хрупкими». Это был прозрачный намек на возможную поддержку даже против Ратибора, но Лев, поблагодарив кивком, оставил его без ответа. Он не собирался ввязываться в новые интриги, пока не разберется со старыми, болотными.
Основное время Лев посвятил не упаковке мешков, а глубинному, почти медитативному контакту с землей. Он уходил в самый центр долины, садился у подножия своего серебристого деревца, которое, казалось, тянулось к нему ветвями, и погружал ладони в холодную, но живую почву. Он закрывал глаза и... слушал. Но на этот раз он слушал не свою долину, чей здоровый, уверенный гул был ему как собственное дыхание. Он настраивался на дальнюю, больную волну. Он мысленно протягивал щупальца сознания на север, к тому месту на карте, что было отмечено болотным цветом и душераздирающей легендой.