Лев в последний раз окинул взглядом свою крепость, свой дом, свое детище. Он видел лица оставшихся стражей, видел молодую зелень на склонах, видел серебристое деревце, тянущееся к солнцу. Он видел Светлану, стоящую рядом, ее подбородок был гордо поднят, а в глазах горел тот самый огонь, что покорил его сердце.
«Пошли», – сказал он просто, и его голос прозвучал спокойно и властно.
Он повернулся и сделал первый шаг на север, по дороге, убегающей в сумрак хвойных лесов. За ним, как тени, двинулись остальные. Они уходили из мира, который начал подчиняться воле Льва, в мир, где правила иная, чужая и безразличная логика. Но Лев не оглядывался. Он смотрел вперед. Он был князем. И его ждало княжеское испытание. Не на поле брани, а в сердце самой гниющей, забытой богом земли, где ему предстояло сразиться не с воином или богом, а с самой бессмысленностью.
Дорога на север была не просто сменой пейзажа; это было путешествие в иную реальность, медленное, но неуклонное погружение в мир, где привычные законы постепенно теряли свою силу. Сначала их путь пролегал через знакомые Льву леса, окаймлявшие его владения – хоть и чахлые, но уже тронутые живительным дыханием Сердца Долины, с пробивающейся молодой порослью и чистотой ключевой воды. Но с каждым днем лес менялся. Сосны и ели становились выше, мрачнее, их кроны смыкались, почти не пропская солнечный свет. Воздух, некогда свежий и напоенный ароматом хвои, становился влажным, тяжелым, пахнущим прелыми листьями и стоячей водой. Звериные тропы, обычно хорошо читаемые следопытом, начинали петлять бессмысленно, закручиваясь в странные спирали или обрываясь у подножия ничем не примечательных деревьев.
Лев шел впереди, его «Взор Землемера» был постоянно активен, создавая в его сознании объемную, но все более тревожную карту местности. Он чувствовал, как здоровая, живая пульсация его долины осталась далеко позади, а здесь, под ногами, земля была иной – старой, уставшей, пронизанной сетью подземных вод и гниющих пластов. Он постоянно сверялся с картой Кругора, но та все чаще расходилась с реальностью: нарисованные холмы оказывались равнинами, а ручьи текли не там, где были обозначены. Это была не ошибка картографа. Это была особенность места. Сама география здесь была нестабильной.
Светлана шла рядом, ее взгляд, привыкший к открытым пространствам и ясным линиям крепостных стен, с беспокойством скользил по окружающему их зеленому полумраку. Она то и дело ловила себя на том, что краем глаза видит движение – мелькание бледного лица в чаще, шевеление ветвей без ветра. Но когда она поворачивалась, там ничего не было. Лишь мхи, свисающие с ветвей подобно седым бородам, и тишина, нарушаемая лишь их собственными шагами и редкими, приглушенными криками невидимых птиц.
– Здесь что-то не так, – на четвертый день пути тихо сказала она Льву, когда они делали короткий привал у ручья с водой странного, бурого цвета. – Я чувствую, как будто за мной постоянно кто-то наблюдает. Не человек, не зверь... что-то другое.
– Это не кто-то, – так же тихо ответил Лев, его лицо было напряжено. Он опустил руку в воду ручья, и его пальцы на мгновение ощутили не просто холод, а странное, отталкивающее онемение, будто вода была неживой. – Это сама местность. Она... осознает наше присутствие. И ей мы не нравимся. Мы здесь – инородное тело.
Кузьма, сидя на пне и наточивая свой топор, мрачно хмыкнул.
– Мне больше по душе честный бой. Когда враг перед тобой, и ты знаешь, куда бить. А эта... неопределенность. Она выматывает хуже любой осады.
Федка, молчаливый и сосредоточенный, возился с небольшим костром, пытаясь разжечь пламя. Дрова, собранные здесь, отсырели насквозь и не хотели гореть, лишь чадили едким, горьким дымом. Каменный дух Тихоход стоял неподвижно в стороне, его «ноги» ушли в мягкую, болотистую почву. От него исходила низкая, успокаивающая вибрация – попытка стабилизировать хоть крошечный участок земли вокруг лагеря.
Ночью кошмары стали реальностью. Федка первым проснулся с подавленным криком. Он бормотал что-то о черных, скользких руках, выползающих из-под его постели, о шепоте, который звал его за собой вглубь леса. Лев, не спавший и так, подошел к нему, положил руку на лоб. Юноша был покрыт холодным потом, его тело била дрожь. Лев не почувствовал привычного жара болезни. Это был страх, но не порожденный воображением, а наведенный извне. Целенаправленное ментальное давление.