Лев остановился, чувствуя, как ледяная волна отчаяния и бессмысленности бьет в его разум. Победить ЭТО? Уничтожить? Это казалось таким же бессмысленным, как пытаться вычерпать океан ложкой.
И в этот момент из тумана, прямо перед ним, вышла она. Светлана. Такая же красивая, такая же сильная. Но в ее глазах была не любовь, а та самая, леденящая пустота.
«Зачем бороться, мой князь? – сказала она, и ее голос был идеальной копией. – Здесь нет боли. Нет страданий. Только покой. Вечный покой. Останься со мной. Мы будем вместе. Навсегда».
И Лев, глядя на это совершенное подобие, на этот последний, самый жестокий удар по его душе, понял, что битва только начинается. И главное сражение предстоит не с Древом, а с самим собой.
Мир сузился до двух точек: до пульсирующего, чудовищного Древа, вонзающегося в свинцовое небо, и до ее лица. Лица, которое было его якорем, его причиной дышать, его главной уязвимостью и силой. И теперь эта уязвимость была обращена против него, вывернута наизнанку и использована как оружие. Голос иллюзии был совершенной копией – тот же тембр, те же интонации, тот же легкий хрипок от долгих команд на плацу. Но в нем не было души. Не было той внутренней стали, той ярости жизни, что делали настоящую Светлану собой. Это была оболочка. Идеальная, смертоносная оболочка.
«Останься, Лев... Лютобор... Не нужно больше биться. Не нужно нести этот крест. Здесь тихо. Здесь нет боли. Никто не потребует от тебя быть князем, щитом, богом... Мы можем просто быть».
Лев стоял, парализованный не страхом, а страшным, раздирающим душу соблазном. Каждая клетка его измученного тела, каждый клочок сознания, уставшего от бесконечной борьбы, кричал «ДА». Отдаться покою. Прекратить сопротивление. Это было так легко. Просто сделать шаг. Всего один шаг.
Он почувствовал, как его воля, та самая, что двигала камнями и бросала вызов богам, начала трещать, как лед под ногами. Туман сгущался вокруг, затягивая его в свои объятия. Он видел, как из него начинают проступать другие образы. Кузьма, улыбающийся у своей наковальни, без шрамов и седин. Федка – не испуганный юноша, а уверенный в себе мужчина. Его собственная усадьба из его прошлой жизни, зеленая трава, а не выжженная земля. Рай, сотканный из его же воспоминаний и желаний. Рай-ловушка.
«Нет...» – это был не голос, а хриплый выдох, вырвавшийся из самой глубины его существа.
Иллюзия Светланы наклонила голову.
«Почему нет? Разве ты не устал?»
В этот момент сзади раздался настоящий, пронзительный крик. Крик настоящей Светланы.
– Лев! Не слушай! Это не я!
Ее голос был полон не боли, а ярости. Ярости за него. Это был клич воина, а не призыв жертвы. И этот звук, резкий и живой, как удар хлыста, на мгновение прорезал морок.
Лев зажмурился, впиваясь ногтями в ладони. Боль была реальной. Она была его. Он сосредоточился на ней. На ощущении холодного пота на спине. На запахе гари от недавнего боя, все еще витавшем в воздухе. На тяжелом, мертвенном дыхании Тихохода позади. На дрожи в руке Федки, все еще лежавшей на его плече. Это были настоящие ощущения. Его мир. Его ответственность.
– Ты... не она, – выдавил он, открывая глаза и глядя прямо в пустые глаза иллюзии. – Она никогда не предложила бы мне сдаться. Никогда не призвала бы бросить наших людей. Она бы сказала: «Добей его, Лютобор. Ради нас».
На лице призрака что-то дрогнуло. Идеальная маска на мгновение поплыла, и сквозь нее проглянуло нечто иное – бесформенное, серое, безразличное. Пустота.
– ТЫ НЕ ОНА! – заревел Лев, и в его голосе вновь зазвучала та самая сила, что командовала землей. Он не просто кричал. Он изгонял. Он отрицал саму возможность этого кошмара.
Иллюзия Светланы рассыпалась с тихим шипением, как пар на морозе. Но на ее месте туман сгустился в новую фигуру – его собственную. Только этого Льва лицо было спокойным, умиротворенным. В его руках был не меч, а чертеж. Чертеж моста или машины. Он смотрел на Льва с жалостью.
«Смотри, кем ты мог бы быть, – прозвучал его собственный, но искаженный голос. – Инженер. Строитель. А не убийца. Не князь в этом диком мире. Вернись. Забудь».
Это был удар ниже пояса. Удар по самой его сути, по тому, кем он был когда-то. Тоска по утраченному миру, по нормальности, схлестнулась в нем с яростью защитника своего нового дома.
И снова его спас голос со спины. На этот раз – Кузьмы. Грубый, неотесанный, как его молот.
– Господин! Что прикажешь? Стоим или пробиваем? Мы с тобой!
«Мы с тобой». Простые слова. Но в них была вся суть того, что он построил здесь. Не просто власть. Доверие. Братство.