Лев развернул его и пробежался глазами по тексту. Все было там: признание Чернодольского княжества, его суверенитет, символическая дань, военный союз. Но в конце стояла та самая, оговоренная пункт.
«...и в знак скрепления сего союза, князь Лютобор берет в жены княжну Светлану, дочь воеводы Ратибора, с согласия обеих сторон...»
Лев медленно поднял взгляд на Ратибора.
– Вы уверены, воевода, что хотите этого? Отдавать свою дочь за... колдуна и самозванца?
Ратибор сглотнул. Его челюсть напряглась.
– Ты выполнил условие. Я – человек слова. И... – он бросил быстрый взгляд на Светлану, которая смотрела на него с холодным вызовом, – ...дочь, кажется, своего выбора уже сделала.
– Хорошо, – Лев взял перо, обмакнул его в чернильницу и своим твердым, четким почерком, не похожим на витиеватые вязи местных писцов, вывел внизу документа: «Лютобор, князь Чернодольский». Он отодвинул пергамент Ратибору. – Ваша печать, воевода.
Ратибор, не отрывая от него взгляда, достал из-за пазухи свою тяжелую серебряную печать с медведем, разогрел воск на свече и с силой прижал его к документу. Затем свою печать, с хитрой лисицей, поставил и Кругор, как свидетель.
Договор был заключен. Лев из приказчика стал законным князем. Де-юре и де-факто.
– Поздравляю, князь, – с легкой насмешкой в голосе произнес Кругор. – Ваше княжество признано. Думаю, это начало долгого и... плодотворного сотрудничества.
Лев игнорировал его. Он смотрел на Светлану. Она подошла к столу, ее глаза сияли. Она больше не была дочерью воеводы, обязанной подчиняться. Она была княжной Чернодольской. Его невестой. По праву, заслуженному им и ею.
– А теперь, – Лев тяжело поднялся, – если вы меня извините, у меня есть долина, которой нужно управлять. И мне нужно отдохнуть. Федка, проводи гостей до их покоев.
Его тон не допускал возражений. Ратибор и Кругор, еще несколько минут назад чувствовавшие себя хозяевами положения, теперь были всего лишь гостями. Почетными, но гостями.
Когда они вышли, Лев остался в срубе один со Светланой. Он обернулся к ней, и вся его усталость, вся боль вышли на поверхность. Он пошатнулся, и она подхватила его, прижав к себе.
– Все кончено, – прошептала она. – Ты сделал это. Ты настоящий князь.
– Нет, – он слабо улыбнулся, глядя в ее глаза. – Мы настоящие. Вместе. Это только начало, Светлана. Они боятся меня теперь еще больше. И боятся – всегда опасны. Но теперь у нас есть закон. И есть друг у друга.
Он позволил ей отвести себя в их сруб. Снаружи доносились привычные звуки крепости – стук молота Кузьмы, возня Федки у костра, мерные шаги каменных стражей. Это был его мир. Его дом. Выстраданный, завоеванный, построенный его волей.
Засыпая, прижавшись к Светлане, он чувствовал, как глубоко внутри него пульсирует семя Сердца Долины. Оно было спокойным. Оно было дома. Но на самой грани сознания, в самых темных уголках памяти, шевелилось что-то еще. Отголосок безразличного шепота трясины. Напоминание о том, что в этом мире есть вещи, которые нельзя убить, а можно лишь усыпить. И что сон этот когда-нибудь закончится.
Но это была проблема другого дня. Сейчас же князь Лютобор, наконец, спал. А его княжество, крепкое и живое, стояло на страже, готовое встретить новый рассвет и новые вызовы, которые несла с собой судьба правителя Яргарда.
Глава 8: Тень Усыпленного Болота
Глава 8: Тень Усыпленного Болота
Первые дни после возвращения из Трясины прошли в густом, ватном забытьи. Лев спал по восемнадцать часов в сутки, просыпаясь лишь для того, чтобы механически проглотить миску похлебки и снова провалиться в пучину беспамятства. Его сны были безобразными калейдоскопами из серой гнили и шепчущих ветвей, но даже они были предпочтительнее того леденящего душу ощущения пустоты, что подарило ему Болото. Процесс исцеления был не только физическим; его дух, его самая суть, получили рану, сравнимую с ожогом от прикосновения к абсолютному нулю.
На четвертый день он наконец смог подняться с постели и выйти во двор. Его тело, привыкшее к тяготам, восстанавливалось с неестественной скоростью – сказывалось влияние Сердца Долины. Но в глазах, в самой его осанке, появилась новая, неизгладимая тень. Он стоял на стене, глядя на свою долину, и видел не только зеленеющие побеги и крепкие стены, но и призрачные контуры болотных миражей, наложенные на реальность. Его «Взор Землемера» теперь видел глубже, острее, но в этом зрении появился болезненный, почти параноидальный оттенок. Он чувствовал каждую трещинку в камне, каждую каплю влаги в почве, но также и едва уловимый, чужеродный осадок, занесенный ветром с севера – пыль усыпленного, но не мертвого кошмара.