Его вернувшиеся спутники несли на себе тот же отпечаток. Кузьма стал еще более молчаливым и угрюмым, его молот обрушивался на наковальню с удвоенной яростью, словно он выбивал из металла память о серых ветвях. Федка, прежде робкий, теперь смотрел на мир с пугающей, взрослой серьезностью; он проводил часы, изучая травы и яды, словно пытаясь найти противоядие не от физического, а от ментального яда. Даже каменный дух Тихоход, чье тело было испещрено новыми трещинами, стоял теперь как-то иначе – его низкое гудение приобрело обертоны настороженности.
И только Светлана, казалось, не была сломлена. Напротив, она словно обрела новую цель. Она стала его тенью, его правой рукой, его голосом, когда его собственный был еще слишком слаб. Она принимала отчеты от старших по сменам, распределяла припасы, вела переговоры с редкими торговцами, что начали осмеливаться заходить в Черную Долину, привлеченные слухами о победе над Болотной Чудью. Ее авторитет, подкрепленный ее происхождением и теперь еще и личной отвагой, проявленной в походе, был непререкаем. Она была княгиней де-факто, и все – от последнего дружинника до самого Льва – безоговорочно это принимали.
Именно она первой принесла ему вести из внешнего мира, аккуратно разложив перед ним на столе несколько свитков.
– От Всеслава, – сказала она, указывая на первый, украшенный печатью сокола. – Благодарность. Официальная и, кажется, искренняя. Он пишет, что торговый путь действует, и что он прислал в дар обоз с серебром и зерном. Обоз уже на подходах.
Лев кивнул, пробегая глазами по изысканным витиеватым буквам. Князь Соколиный Глаз оказался мудрым правителем. Он не просто благодарил; он признавал новую силу и закладывал основу для будущего союза, возможно, даже против Ратибора.
– От твоего отца? – спросил Лев, глядя на второй свиток с медведем.
– От воеводы, – поправила его Светлана с легкой улыбкой. – Да. Он «выражает удовлетворение успешным завершением миссии» и напоминает о необходимости нашей с тобой... явки в Град-Острог для «благословения брака и утверждения договора в присутствии знати». Фактически, он требует нашего визита для демонстрации своей верховной власти.
– Он хочет показать своим боярам, что я все-таки его вассал, пусть и особый, – мрачно констатировал Лев. – Что он может призвать меня ко двору, и я явлюсь.
– Явление ко двору – это не признак вассалитета, а акт вежливости между равными союзниками, – парировала Светлана. – Мы поедем. Но не как просители. Как княжеская чета. С соответствующей свитой.
Лев снова кивнул. Он понимал необходимость этой политической игры. Но мысль снова окунуться в мир интриг, скрытых взглядов и ядовитых речей после аскетичной ясности боя с бездушной аномалией вызывала у него глухое раздражение.
– А это что? – он ткнул пальцем в третий свиток, самый скромный, без печати, написанный неровным, торопливым почерком.
– Самое интересное, – голос Светланы стал тише. – Это от одного из лесных ведунов, что живут на границах владений Всеслава. Он пишет, что после того, как ты... усыпил Трясину, в окрестных лесах начало твориться нечто странное. Звери уходят с насиженных мест. Ручьи меняют русла. А в глубине чащобы, по его словам, «просыпаются старые тропы, по которым не ступала нога человека со времен Первого Разлома».
Лев нахмурился. Он отодвинул свиток и закрыл глаза, пытаясь настроиться на едва уловимые вибрации земли. Да, что-то было. Не боль, не угроза, как от Порченого или Тенгри-Хана. Скорее... смещение. Шорох на задворках мироздания. Будто огромный, спавший веками механизм, на который кто-то нечаянно капнул маслом, начал с скрипом проворачивать первые, ржавые шестеренки.
– Он не уничтожил угрозу, – тихо проговорил Лев, открывая глаза. – Он нарушил баланс. Трясина была не просто болезнью. Она была... пробкой. Сдерживающим фактором. Теперь, когда ее нет, на поверхность начинает выходить то, что она все эти века подавляла.
В этот момент в сруб, не стучась, вошел Кузьма. Его лицо было мрачным.
– Господин. На восточном рубеже... проблема. Пришли люди.
– Люди? Какие люди? – насторожился Лев.
– Не воины. Беженцы. Человек двадцать. Оборванные, голодные. Говорят, что с юга, из-за реки Серая Вода, пришла беда. Какая-то... пляшущая чума.
Лев и Светлана переглянулись. «Пляшущая чума»? Это звучало не менее зловеще, чем Болотная Чудь.
– Что за чума? – спросила Светлана.
– Говорят, люди начинают без причины танцевать, – Кузьма с трудом подбирал слова, его грубому здравому смыслу было сложно описать подобное. – Пляшут до изнеможения, пока не падают замертво. А перед смертью... смеются. Говорят, их тела потом покрываются узорами, похожими на языки пламени. Мы их поставили в карантин у дальнего родника. Что прикажешь?