— Я могу тебе чем-то помочь? — не громко и чуть хрипло спросил у меня Александр.
— Конечно, брат, позови для меня священника, пусть помолится со мной.
И увидев его чуть растерянный вид, пояснил:
— Да не хороню я себя, просто плохое самочувствие, а своё молитвенное правило не выполнял, вот священник и помолится со мной, — успокоил я брата и чуть улыбнулся ему.
Собственно, на этом и закончилось наше общение с Императором.
Через час пришёл священник, пухленький и бородатенький. Начал благословлять и в итоге сорвался на чтение проповеди. Я его оборвал, на что он чуть недоумённо вытаращил на меня свои маленькие глазки. «Только псалтырь, отче. Всё остальное потом, я себя плохо чувствую».
Он молча и утвердительно качнул бородой. Достал Псалтырь из кармана рясы и начал тихонечко бубнить псалмы.
А я погрузился в медитативное состояние и стал рассматривать свой магический источник. Ну что я хочу сказать, могло быть хуже. То, что я видел, походило на скрученный из двухцветной нитки клубок, одна была яркая ниточка, белая, с чуть зеленоватым отливом, а другая — чёрная, с серыми искрами. «М-да, о таком я даже и не слышал, — думал, разглядывая эту ахинею, — жизнь и смерть в одном флаконе. Я теперь и лечить нормально не смогу, и на костяного дракона меня не хватит. А почему? А потому! Теперь любое сильное воздействие меня убьёт из-за резонанса с противоположной силой! И вообще, я живой тут лежу только потому, что тут около нулевое насыщение магией общего мирового фона. Магии нет, вот она и сплелась в такой клубок, что ещё раз доказывает мою теорию о полу- разумности этой энергии. А если я не помру в ближайшие пять лет, то вполне возможно мой источник переродится во что-то более приемлемое». С такими мыслями я и уснул.
20 мая 1891 года
Москва. Кремль. Чудов монастырь.
Церковь во имя Чуда св. Архистратига Михаила.
В храме было многолюдно и торжественно, я стоял у правого придела за колонной и вспоминал поездку в Гатчину.
Мы вернулись из вынужденной поездки вчера утром. Вагон первого класса меня порадовал в этот раз диванчиками, то есть можно было вытянуть ноги и поспать почти в нормальных условиях. Нас встретил на Николаевском вокзале только Стенбок с четырьмя казаками. Так что в Кремль мы вернулись достаточно спокойно, хотя народ, мимо которого мы проезжали, кланялся нам и что-то крича радостно, и махали нам своими головными уборами.
— Герман Германович, — обратился я к сидящему рядом графу, — А что, собственно, происходит, откуда столько радости у окружающих и оживления при узнавании нашей персоны? И не надо мне рассказывать о радости при виде брата монарха! — сразу отмёл возможность начать подхалимничать и лебезить, так как была у него такая привычка с этого начинать любую беседу со мной или с Елизаветой Фёдоровной.
Граф несколько растерялся от моего прямолинейного пассажа, но как настоящий профессионал быстро собрался и стал докладывать по делу. А дело было в слухах, что вышли из больниц, которые мы посетили в Светлый Четверг со свитой. Там случилось аномальное количество выздоровлений и, конечно, это начали приписывать моему посещению. А уж про студента-бомбиста какие только байки не ходили.
— Кстати, граф, а где этот студент? — задал я очень неудобный вопрос своему управляющему. Тот даже не вздрогнул и равнодушно пожал плечами.
— Сергей Александрович, я специально не следил за его судьбой, много, знаете ли, забот. Но я уточню у полицмейстера.
«Ну, по крайней мере, этого можно убрать из списка подозреваемых, во всяком случае, из первых рядов. Перенесём со второго места на восьмое или на седьмое», — думал я, разглядывая Стенбока. Тот от моего задумчивого взгляда занервничал и начал суетливо отчитываться о работах по приведению в порядок присутствия градоначальника, что на Тверской.
Вообще поездка в Гатчину выдалась очень плодотворной.
Договорился о создании такого политического инструмента как секретное подразделение полиции, которая будет подчиняться лично мне. Основная роль будет заключаться в уничтожении бомбистов и тех, кто будет им способствовать или помогать.
Мы с Александром спорили и ругались до хрипоты, он никак не хотел, чтобы в таком деле участвовал кто-то из царской фамилии. Так как если, не дай Творец, кто-то что-то узнает, мы никогда не отмоемся. А я ему противоречил тем, что даже если узнают, будет лучше, мы покажем себя не слабовольными правителями, что не могут порядок в своём доме навести, а решительными и сильными хозяевами, которые сами скажут, какие законы нужны их подданным.