— Конечно-с, Ваше..
— Всё, иди, — перебил я его, — буду через пятнадцать минут.
И, не дожидаясь ответа, отвернулся от него.
«Мда, а ведь стоило этого ожидать. Шутки великой Ллос всегда странны и зачастую страшны. Это же надо, всё нормально с телом, но есть одно «но»: детская травма, падение с лошади и эректильная функция у этого тела не работает! А ведь он любил супругу, и она отвечала ему взаимностью. Но не работает! И как это вылечить без магии?!» — так уныло размышляя, облачился в положенную случаю форму: белая сорочка, лёгкий пиджак, брюки и туфли.
Вся окружающая обстановка была привычной и одновременно новой: я находился как бы во сне.
Всё было странно.
Обстановка купе была проста и незамысловата. «А это ведь императорский поезд, как же всё это грубо и не эстетично, — думал я, натягивая неудобные туфли. — Надо как-то налаживать быт до привычных условий, ведь самых элементарных вещей не хватает». Больше всего вызывало оторопь нижнее бельё: какие-то ужасные панталоны на завязках, носки на подвязках и нижняя рубашка с какими-то рюшечками.
Рунной вышивки нет, а какая есть, очень грубая и незамысловатая. Обувь из кожи и с твёрдой кожаной подошвой.
«Нет, я, конечно, понимаю, что магии здесь нет, но комфорт — это очень важно! Как заниматься нужными делами, если приходится думать об элементарном удобстве?! Тут и Мир такой отсталый, что творят всякие глупости вроде войны, а резинку для нижнего белья придумать не могут!»
Снаружи раздался свист паровозного гудка, и под звук лязгающих вагонов, поезд наконец-то тронулся.
В воздухе ясно потянуло дымом, что возникает после сожжения земляного угля.
«Будь проклята вся эта машинерия! И так никакого комфорта, да ещё и эти Торговые машины! Наделали себе чайников на колёсах!» — ворчал я мысленно.
«Чувствую себя голым без магии. Как хорошо, что первое время после переселения доминируют рефлексы тела!» — размышлял, проходя к своему месту.
В столовой поезда стоял тихий гул от переговаривающихся пассажиров и перезвона столовых приборов. Поезд потряхивало на стыках рельс, и хрустальные люстры над головой мелодично позвякивали.
Когда вошёл, все встали в приветствии, Елизавета Фёдоровна с фрейлинами присели в книксене. Было тесновато и, на мой взгляд, бедновато для царского поезда-то.
На Великокняжескую трапезу прибыл весь новый Двор.
Управляющим у меня был назначен граф Стенбок Герман Германович, а моим адъютантам были граф Шувалов Павел Павлович, было ещё четверо, но они застряли на старых местах службы, сдавали дела и вверенное имущество.
Так же на трапезе присутствовала графиня Шувалова, Александра Илларионовна, супруга моего адъютанта, фрейлины Елизаветы Фёдоровны. Екатерина Николаевна Струкова и княжна Мария Петровна Трубецкая с моей супругой.
И, конечно же Николай Андреевич Форбрихер, мой целитель, который и давал мне нюхательную соль и совал палку в рот.
— Довольно церемоний, давайте отобедаем, — проговорил я, проходя к своему месту за накрытым столом.
Беседа за самой трапезой не велась, не было принято, да то и понятно как можно кушать и разговаривать?
На столе было много разных рыбных блюд и паштетов, какие-то салатики и заливные, подавали горячий и лёгкий суп.
Я ел с удовольствием, пробуя и сравнивая свои прошлые вкусовые ощущения.
«Конечно, есть и в этом мире маленькие удовольствия, но с разнообразием надо что-то делать». — думалось мне во время трапезы.
Все поглядывали на меня с некоторым любопытством — Сергей Александрович до этого явно не отличался аппетитом.
А я пытался поймать взгляд Елизаветы Фёдоровны, но она скромно кушала и лишь изредка стреляла глазами в мою сторону.
«Ладно, хватит есть, а то не поймут. Не смогли разбудить, а потом двенадцать часов спал. Вскочил и пошёл обедать, сидит и жрёт, как ни в чём не бывало», — подумал и отложил приборы.
Подали чай, и я решил, что пора удовлетворить любопытство «ближних» и ответить на незаданный вопрос.
— Павел Павлович, расскажите, какие слухи пошли из-за моей летаргии, — обратился я к графу Шувалову, которого с трудом сманил за собой в Москву. — Ведь вы всё слышите! — сказал и одобрительно улыбнулся ему.
Присутствующие внимательно, но аккуратно приготовились слушать графа, а тот засмущался и начал суетливо и чуть раздражённо вытирать салфеткой губы.
Шувалов был очень строгим и наблюдательным человеком, подчас его можно было назвать критиканом, но при этом свои принципы он применял и к себе, что выливалось порой в анекдотические ситуации. Так что при Большом дворе, он слыл чудаком и не очень удобным собеседником.