В общем, нёс возвышенную и очень пафосную ахинею, которая так созвучна местному патриархальному обществу. Меня слушали в полном молчании и тишине, в огромном зале звучал только мой высокий и торжественный голос. Когда я понял, что достаточно разжижил своими речами мозги этим чиновникам, перешёл к сути дела.
— Законы нашей Империи постоянно требуют поправок и дополнений, так как Мир развивается, и наука с прогрессом не стоит на месте! И мы это понимаем и принимаем! Но никаких поблажек тем, кто пытается нанести вред нашей стране! Вы слышите меня?! Никаких поблажек! Вы спросите, в чём вред состоит в высказывании собственного мнения или, более того, публичного высказывания?! В том, что его высказывает пустой человек! С чего вдруг вчерашний школьник может знать, какие последствия повлекут его слова и поступки?! Мы учим свою молодёжь и даём ей возможность развиваться и умственно, и духовно! А кто этого не понимает или кому не смогли родители донести истину, тот, значит, безумен, как безумна собака, кусающая руку, кормящую её! А те, кто во взрослом возрасте поддерживает этих террористов, хоть и в простом сочувствии, тот предатель Империи и будет судим быстро и жестоко! И, закругляя свою речь, указываю вам на то, что любое дело с политическим окрасом должно ложиться на мой стол, и я, как представитель Его Императорского Величества, буду сам выносить по ним решение. Любое дело! Даже если это студенческая забастовка или выступление рабочих! — на миг замолчал, сделал глоток из поданного мне бокала.
«Впихнуть бы еще как-нибудь в их головы понимание о вреде алкоголя, а то постоянно его всюду суют, но тут, боюсь, и за десятилетие не справлюсь», — так думал я, в полной тишине давясь шампанским. Решив, что пауза затягивается, продолжил свою речь.
— И вот ещё: мы с братом моим, Императором, посовещались, и Он пожелал на некоторое время заморозить своё решение о выселении жидов из Москвы, появились некоторые нюансы, которые хотелось бы ещё предварительно рассмотреть. И для поступающих в высшие московские учебные заведения будут введены определённые послабления. Но это коснётся только несомненно выдающихся учеников или тех, кто сможет собрать более трёх рекомендаций профессорского состава того учебного заведения, куда соберётся поступать. Также для всех государственных стипендиатов вводится дополнительный коэффициент повышения месячного денежного довольства в размере тридцати процентов от суммы стипендии, ими получаемой. Эти деньги будет получать студент без обязательного погашения в будущем. Деньги на это будут выделены лично мною из собственных средств.
На том и закончил свою речь, а после попросил Евгения Корниловича организовать мне встречу с главными старообрядцами, а после с жидовским старшиной. Мне требовались деньги, много денег. И я знал, где мне их взять.
Но самое главное, что произошло на этом балу, и ради чего был готов смириться с потерей времени — я нашёл, из чего сделаю накопители магии для своих слуг.
Кровь мэлорнов — суть полуразумных деревьев. Тех деревьев, что дали развиться эльфам до тех великих величин магии в моём мире. Квинтэссенция сочетания жизни и магии как таковой.
Сколько саг и стихов посвящено этим прекрасным растениям! Сколько войн произошло ради владения ими! И сколько врагов было скормлено им, этим изумительным по красоте растениям, что превращали в магию саму атмосферу вокруг себя.
Существа, что не так зависели от магического фона, спокойно относились к мэлорнам. Разве что он был ценен для них как чуть ли не единственный инструмент влияния на эльфов, ведь те без этих деревьев начинали деградировать и подчас очень серьёзно.
А тут я увидел ожерелье на шее какой-то девицы из сконденсированного сока этих деревьев. Да за одну такую побрякушку в моём мире можно было бы купить графство! Да ещё на сдачу взять под себя город, тысяч на двести жителей.
Все мои размышления и созерцания были прерваны чувствительным ударом под рёбра, последовавшим от Елизаветы Фёдоровны. Я с изумлением посмотрел на неё, а потом, глядя в её возмущённые глаза, понял, как моё поведение смотрелось со стороны. Её муж, недавно восстановивший своё здоровье, пялится, а по-другому не назвать, на другую женщину, да ещё и на молоденькую.
И подняв её красивую ручку, затянутую в тонкий шёлк перчатки, поцеловал.
— Прости меня дорогая, но то колье, что на её шейке, хочу перевесить на тебя. Мне прямо представилось, насколько оно сможет прекрасно подчеркнуть твою красоту, — проговорил тихонько на ушко своей ревнивой супруге.