— Ну, что Вы, Сергей Александрович, какие могут быть слухи в поезде? — стал набивать себе цену, но взглянув на меня, стушевался и всё же начал говорить.
— Многим, особенно обслуге, показалось, что когда Вы после нюхательной соли открыли глаза, они у Вас светились. И мне кажется, стоит уделить особое внимание Вашему камергеру, он любит распускать сплетни, — быстро закончил он, строго поглядывая на моего слугу.
Все посмотрели на моего камердинера, тот стоял в углу и пытался слиться с интерьером. Вид у него был смущённый, лицо было красным, с капельками пота на лбу.
Меня позабавило, такой совет, и пытаясь придать чуть юмора этой ситуации, улыбнулся и обратившись к своему слуге, произнес с чуть шутливым тоном.
— Что же ты, братец, такие слухи неполные обо мне распускаешь? У меня же, наверняка, и нимб над головой был? Обычно я его перед сном-то и не снимаю? — шутка была на грани приличия, но обществу понравилась. Мужчины рассмеялись, фрейлины захихикали, а вот на лице моей супруги появилась лишь вежливая улыбка. Её глаза цвета предрассветного неба смотрели на меня с явным недоумением и беспокойством.
— Ну, открою вам правду. Мне было видение, и я не знаю, кем или чем он было послано, и видение ли. Может, это был просто глубокий сон, навеянный переживаниями. Но его я рассказывать не могу, так как оно касается только меня и моего брата, Александра Александровича.
В вагоне воцарилась тишина, все ошарашенно молчали. Такого рода признания были не приняты в обществе. Были они сродни «кликушеству», но как мне по-другому объяснить, что со мной произошло, мне было не ясно.
Но так как мне очень хотелось как-нибудь перевести разговор с себя, я обратился к своему управляющему.
— Герман Германович, как скоро мы прибудем на Николаевский вокзал?
— Если Богу будет угодно, через десять часов, к восьми после полудня должны быть на вокзале. Мы как отъезжали, я телеграфировал Владимиру Андреевичу, — проговорил высоким голосом мой распорядитель.
«Долгорукий, наверно, в бешенстве, мало того, что сняли с поста, так и ещё почти сутки на вокзале проторчали», — думал я, двигаясь к себе в купе.
Единственное, что меня тревожило всё это время, как без лишнего шума остаться наедине с Елизаветой Фёдоровной. Мне хотелось с ней объясниться, да и просто требовалось её видеть. Я поймал себя на том, что мысли эти мне абсолютно несвойственны.
«А вот и неучтённый фактор "пробойника", на моё сознание накладывается память нового тела и несвойственные мне рефлексы и рефлексия. Что мне эта женщина? Я прожил в десяток раз больше, чем она живёт, моргну и — её не будет. Но чем-то она меня зацепила. Или это память реципиента так на меня влияет? Надо срочно в этом разбираться».
Глава вторая
25 апреля 1891 г. Российская Империя.
Москва. Николаевский вокзал.
На вокзал мы прибыли шумно и дымно.
Нас встречала толпа народа, звучало пение гимна, подавали хлеб и соль.
Во главе встречающих был генерал от артиллерии, Апостол Спиридонович Костанда, исполняющий на сей момент обязанности генерал-губернаторства Москвы.
И конечно нас встречал Дмитрий Андреевич, князь Долгоруков, что являлся прошлым генерал — губернатором. Он был явно стар, ему было нелегко стоять, но он мужественно терпел, и мы по местному обычаю обнялись и пожали друг другу руки.
Долгорукий правил Москвой двадцать шесть лет, и отставка сильно ударила по нему. На его лице была печать гнева, впрочем которую он держал при себе.
Были ещё много первых лиц города, но для меня они слились в один нескончаемый поток, со всеми надо было поздороваться и поручкаться.
Но наконец эта встреча закончилась и мы двинулись к экипажам. Мне что-то говорили и спрашивали, я кивал и молчал. Елизавета Фёдоровна шла со мной и скромно улыбалась присутствующим.
Я был в шоке! Даже не так. Я был ошарашен и подавлен!
Нет, конечно, память Сергея была мною изучена и можно сказать, что усвоена, но всё равно, такого не ожидал...
Дым и пар от паровоза, светильники по периметру вокзала, которые, по сути, ничего не освещают, люди вокруг что-то поют, но больше кричат. И всё это великолепие венчает сборище местных церковнослужители, которые по моему сошествию на перрон, начали совать в лицо местный религиозный символ.
Я, конечно же, знал, что надо делать и как поступать, но было некое опасение...
Перекрестившись и приложившись к кресту в руках церковнослужителей, почувствовал некоторое томление в груди.
Магия! Тонкий и еле слышный отголосок магии! Мой источник чуть наполнился! Совсем чуть-чуть, буквально на каплю, но главное она есть рядом!