— Павел Павлович, не поделитесь своими размышлениями? — решил я немного растормошить своего адъютанта.
Тот чуть вздрогнул и посмотрел на меня отрешённо.
— Я не настаиваю, но мне кажется, что иногда лучше поделиться своими сомнениями, чем пытаться подгонять факты под свои измышления. — Я говорил то, что думал, тем более мне были отчётливо видны его внутренние метания.
Шагая по тротуару и рассматривая прохожих, мы в молчании вышли на Тверскую площадь. Большое пространство открывало вид на присутствие губернатора и на соседние постройки. Некоторые фасады были подсвечены; по самой Тверской двигались самые разные конные упряжки, у всех имелись маленькие фонарики, что помогали им ориентироваться в темноте. Общий вид был сюрреалистичен: темнота, блики фонарей, которые почти ничего не освещали, и большое пустое пространство самой площади, мощённой крупными булыжниками, — всё это лишь увеличивало гротескность общей картины.
Днём этот вид, что представлялся мне из ландо, не зарождал во мне столько противоречивых эмоций.
Пока я стоял и набирался впечатлений, на пожарной каланче зазвонил колокол, началась суматоха — крики, шум. Буквально через пару минут выскочил наездник и под противный звук трубы, в которую он самолично дул, поскакал на здоровенном коне в сторону Ямской заставы. За ним загромыхала подвода с бочками и насосом и отдельная подвода с пожарными в касках.
— М-да… — протянул я, впечатлённый этим действием, и, оборачиваясь к Шувалову, спросил:
— Павел Павлович, выскажите своё мнение о работе наших доблестных борцов с огнём.
Граф ответил мне не сразу, видно, пытался понять, что мне от него нужно.
— Не знаю, что вам и сказать, Сергей Александрович… Есть в этих действиях что-то суматошное, нервное. Но как иначе, они же спешат на пожар? Возможно, сейчас там гибнут люди? — вопросительно произнёс он, ожидая моей реакции на свои слова.
— Вы правы, граф. Мне совершенно не нравится, что подача сигнала идёт только после визуального проявления очага возгорания. Скоро начнётся двадцатый век и прогресс дал возможность человечеству передавать послания через телеграф или телефонную связь, а мы всё на случай надеемся, что пожар покажет себя быстро.
Шувалов промолчал. Он в последнее время стал молчалив в моём присутствии. И меня это начинало раздражать.
Так мы и дошли до бывшего дворца Разумовских, в котором сейчас находился английский клуб.
Моё настроение окончательно сошло на нет, и мне очень хотелось кого-нибудь убить. Шувалов весь наш путь молчал или отвечал односложно, мне это окончательно надоело. И, решив, что клуб я не готов посещать, ибо это может плохо кончиться, подозвал взмахом руки свой экипаж, который уже нас ожидал, велев своему адъютанту быть утром у меня и, не прощаясь с ним, сел в ландо и поехал в Кремль.
Этой ночью должны были подвезти очередных жертв, собственно, для этого я и отправился в клуб; мне всё же требовалось алиби.
Я хотел сегодня поэкспериментировать с потоками «праны» от жертв, да и хотелось разобраться, почему жертвы рассыпаются в прах. Это, конечно, полезный эффект, но возможно ли его избежать? Ведь иногда требовалось оставить тела и целыми...
3 июня 1891 года
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Шувалов прибыл к девяти утра в полном параде с орденами имедалями. Я принял его в кабинете. Он зашёл с прямой спиной, чуть ли не строевым шагом, и доложился по форме, застыв по стойке смирно.
Выглядел этот демарш понятным, хоть и попахивал театральщиной.
А у меня дико болела голова. Вчера или сегодня ночью, смотря как считать, мне всё же удалось выяснить, куда девается душа жертвы после ритуала поглощения «праны» с накопителем в виде янтаря. И это знание так впечатлило, что я решил попробовать провести обратную диффузию силы из накопителя. Мне захотелось понять, могу ли я таким образом переместить сознание одного разумного в тело другого разумного. То есть сделать заготовку под «пробойник»!
Вот от экспериментов со своим ментальным телом я и получил жуткую головную боль, да и вид у меня был помятый, то есть выглядел как человек, что всю ночь пил спиртное, теперь мучается от похмелья.
— Потише, граф, умерьте свой нрав, и расскажите, к чему этот ваш вид?
— Ваше Императорское Высочество! Я, граф Шувалов, прошу у Вас принять мою отставку! — громко и чётко проговорил он.