Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Конечно, я видел и его страх, и злость, и гнев, и тихую надежу на то, что всё обойдётся, что возникала из-за моего emploi.
— А теперь слухи, да? — он усмехнулся, переходя на более резкий тон. — Лихва? Кровавые заговоры? Кто угодно, только не мы. Вы ведь прекрасно знаете, что слухами легче всего управляет тот, кто хочет разобщить. Разделяй и властвуй. Как говорил ваш любимый Макиавелли, верно? Или это был кто-то из римлян? У вас обычно цитируют наизусть, а вы уж сами адаптируете.
— Довольно! — глухо оборвал его я. Меня резанула его дерзость, и терпеть её не собирался.
— Ваши речи красивы, Соломон Алексеевич. Но я не привык просеивать пыль через сито из благих намерений. Мы говорим не про философию, а про факты. Ну, допустим, слухи ложны. Хорошо! Но вот скажите-ка мне, как тогда объяснить те отчёты, что попадают ко мне на стол? Документы! Личные письма, заверенные печатями. Никаких «слухов» там и близко нет! Люди теряют сбережения, идут к вам, в ваши лавки, а в итоге их семьи оказываются на пороге нищеты. Разве это ли не факт?
Соломон Алексеевич прикусил губу и сдвинул брови. Секунда напряжения висела в воздухе так остро, что скрип кожи перчаток Шувалова, сжавший кулаки с такой силой, что кажется, вот-вот они порвутся, прозвучал как скрежет засова в закрываемой камере.
— Сергей Александрович, — сказал он негромко, почти шёпотом, но в его словах слышна была уверенность умудренного годами человека.
— Вы, правда, хотите разговаривать на уровне эмоций? Это не подозрения, это распутанная нить. Да, ваш стол видит многое, но всегда ли вы уверены, что за столом не выстраиваются цепочки из ваших собственных противников? Лавочник обманул вдову? Портной обсчитал ученика гимназии? Это недостойно и мерзко, и я первый осужу таких людей. Но прошу вас, не судите сорок тысяч душ по грехам десяти негодяев. Мы не безупречны, как и любые другие люди. Или в вашем народе, среди христиан, все безупречны? Никто никогда не спотыкался?!
Я смотрел на этого раввина и волей- неволей проникался к нему симпатией. Мне импонировал его подход к своим обязанностям и самоотверженному желанию защитить свою гонимую нацию.
Тишина весела в воздухе, и я всё ждал, когда же жид начнёт нервничать, но он всё так же стоял, спокойно ждал моего решения. Только мой адъютант с каждым мигом наполнялся нетерпением.
— Мой брат, Император, решил покончить с доминированием иудеев в некоторых областях жизни нашей страны. И мне он дал право в Москве решать самому, как поступать с вашей общиной, — задумчиво проговорил я. — Но у меня забот и так хватает. Поэтому сделаем так. Вы составите мне несколько докладов с решением данного вопроса. Пусть будет три проекта. Поручу вашим противникам — русофилам тоже три проекта, а позже соберу комиссию, на которой решу, какой из представленных документов будет всех полезней для Москвы и для Империи. Сроку вам — две недели! — сказал и ласково улыбнулся этому раввину, чуть надавив на него ментально, чтобы он явственно понял: мне всё равно, как они будут умирать, лишь бы это пошло на пользу моей державе.
На том и закончился вчерашний приём.
__________________________________________________________________
Ночь сегодня была «воровская». Небо заволокло низкими тучами, и вот-вот собирался упасть дождь на дорожную брусчатку, дабы смыть пыль, грязь и нечистоты с ладоней — площадей Москвы.
В этой темноте мне было очень комфортно и приятно. Моё тело после ритуала стало двигаться более точнее и быстрее, сильнее. И даже в этой непроглядной темноте подворотен и крыш домов, я чувствовал тени и мог раствориться внутри них.
Мне давно не было так легко и свободно, и эта предгрозовая темнота дарила некое чувство эйфории. И позволив себе немного подурачиться, запрыгнул на крышу каретного сарая, в котором должен был встретиться с Окунем.
Отсюда открывался вид не ахти, но меня устраивал и он.
Пробежавшись по коньку крыши, вскочил на печную трубу. Встал на самый краешек и, балансируя на одной ноге, окончательно от восторга потерял связь с реальностью.
…-Чему ты радуешься, Студент? — задавал мне один и тот же вопрос капитан, вот уже как год подряд.
— Я радуюсь жизни, командир! — всё так же отвечал я ему.
Из задумчивости меня вырвал тонкий укол опасности. На крышу кто-то забирался. И, на мой взгляд, делал это шумно и неуклюже. В общем, явно лез человек, и скорее всего босяк из Хитровских.