— Фаминцын, Сергей Сергеевич, из дворян…
«Отлично, коллекция пополняется, и тут полное совпадение имени и отчества», — думал я, разглядывая своё новое приобретение. И тут меня посетила интересная мысль.
— А Фаминцын Александр Сергеевич случаем не родственник?
Несколько замешкавшись, Окунь ответил:
— Родной брат, старший…
Это признание было чем-то очень важным для бандита. На его обычно абсолютно безэмоциональном лице промелькнуло выражение боли и какой-то скорби.
А так как аура Сергея была перекручена поводком и ещё не успокоилась, мне было непонятно его эмоциональное состояние, поэтому я решил его не расспрашивать.
— Значит так, Окунь, послезавтра возьми людей, любых, которых не жалко, и приведи с собой. Получится усыпить их — хорошо, нет — не страшно. Думаю, человек шесть хватит… — чуть подумав, добавил: — И организуй слежку за Морозовым Викулой Елисеевичем. Мне нужно знать, где он бывает, что любит, его пристрастия. В общем, всё, что возможно выяснить за это время. Понял? Запомнил? — Я испытующе глянул на слугу.
Тот кивнул и тихо, с еле уловимыми нотками интереса, произнёс:
— Это глава Морозовых, верно?
— Да. Если всё понял, то иди. Мне есть еще, чем заняться.
Выпроводив Окуня, начертил на полу диагностирующий рунный круг. Надо было разобраться, чью сущность засосало в янтарный накопитель.
Тихо и мерно засветились в магическом зрении руны, и я стал аккуратно раскручивать информационную паутину данных, что стала плестись из составных частей рунного алфавита, складывающихся в знаки, отвечающие за те или иные признаки разумных существ.
«Опять творится какая-то непонятная муть… Ллос, паучиха мохноногая! Вечно из тьмы тумана напускает… сети плетёт… тварь подземная…» — так ругаясь, я, тем не менее, не переставал анализировать показания данных, поступающих от магического конструкта. «То ли наводка от соседних душ, что вместе с этим в накопитель попали, то ли я что-то неправильно делаю. Но данные, тем не менее, абсурдные! Как может душа хуманса, самца, восьмидесяти семи лет от роду, быть младше нынешнего состояния временного потока на тридцать семь циклов?! Это явная ошибка. Что за путешественник во времени? И как это вообще возможно?! Это пространство линейно, а время-то нет! В пространстве перемещаться можно, а во времени как, если процессы с Вселенной неотвратимы, и раз запущенные остановятся только после распада всего Космоса?! Глупость несусветная, но перепроверю позже ещё раз… Да и давно я не занимался нормальной научной работой. Как же меня достали эти тараканьи бега, Торг дери их всех, с этой политикой и управленчеством… Дайте заняться любимым делом! … Вот впущу в этот гадюшник Ллос, а сам через «пробойник» рвану в другой Мир … Нет, с Паучихой перебор, даже злейшим врагам не желаю..»
Я развеял конструкт, стёр символы, отвечающие за стабилизацию диагностирующего рунного круга, и взял в руки накопитель. А в янтарной бусинке уже плавало не шесть звёздочек, а пять. Видимо, этот пришелец сожрал одну душу.
«Ну и ладно. Пожелаю ему приятного аппетита. В этом Мире, как и в других мирах Универсума, сильные жрут слабых, и это всегда было и всегда будет, ἀμήν. На сегодня можно заканчивать. Этот накопитель буду использовать сам, слугам его отдавать чревато непрогнозируемыми последствиями. Тем более сегодня я опять перенапрягся, да так, что каналы вибрируют от усталости, будто на первом курсе Академии отработку на тренировочном полигоне получил… Да… Хорошее было время, безмятежное». — С такими мыслями я уничтожал следы своего присутствия в этом сооружении, похожем на кирпичный ящик.
Ночь ещё не уступила свои права рассвету, но облачный покров над городом уже освещался первыми бликами дневного светила. Было тихо и как-то умиротворённо. Мне захотелось расслабиться, погулять, хотя бы просто пешком дойти до Никольских ворот. Но плодить лишние слухи не хотелось, и я, крадучись, направился к входу в туннель.
5 июня 1891 года. Москва. Кремль. Никольский дворец. Кабинет Сергея Александровича.
После ранней обедни, сидя в своём кабинете и попивая отвар из каких-то трав, я разглядывал своего камердинера. Тот стоял и потел как-то даже болезненно что ли. От него несло страхом с нотками отчаяния и обиды.
— Гаврила Гаврилыч, что с тобой? Ты прихворал? — участливо спросил я у этого любителя писать кляузы в имперскую канцелярию. И, видимо, это были не те слова, что хотел бы услышать от меня мой слуга, так как он вздрогнул и, кажется, даже потеть стал усиленней, хотя куда уж больше.