— Никак нет! Ваше Императорское Высочество, Сергей Александрович! Здоров и бодр… — прохрипел он начало ответа, но, почувствовав неуместность такого ответа, стал снижать голос и в итоге дал «петуха», что окончательно вывело его из душевного равновесия, и его чуть одутловатое лицо с лихими усищами стало наливаться багряным светом.
«Если он сейчас умрёт, и я его подниму как высшего зомби, это быстро обнаружат или нет?» — с некроманским интересом я разглядывал этого лакея, чья карьера могла сделать головокружительный виток… Ведь мёртвые не предадут и не ослушаются, да и денег им платить не надо, а самое главное, он не будет никому больше подчиняться, окромя меня. И не будет докладывать о моих действиях ни Императору, ни его канцелярии…
«Пожалуй, такой эксперимент отложим на потом, хотя мысль дельная, и её надо записать».
И, встав с кресла, я подошёл к своему камердинеру и положил обе руки на плечи Гаврилы, одетого в форменный сюртук с галунами.
— Братец, не волнуйся, я не собираюсь ругать тебя и не буду тебя винить, — произнёс я вкрадчивым голосом.
Поймав его взгляд, который был как у затравленного зайца, я пустил живительную волну магии, одновременно вручную снижая уровень стрессовых гормонов, добавляя спокойствия и радости в его эмоциональное состояние.
Увидев, что мой слуга начал приходить в нормальное душевное и телесное расположение, я отошёл от него и встал у окна, открывающего вид на внутренний двор монастыря и Чудову церковь.
А в окне было утро и раннее лето. Раннее и очень сухое лето.
И этот нюанс был очень плох для аграрной страны, какой и являлась наша держава. И слова о том, что это плохо, никак не передавали того, что будет твориться в стране, а точнее в южных областях империи.
А будет голод. И уже вовсю поступают известия об этом.
Земства бьют в «набат». Губернаторы волнуются. Дворянство, что посознательнее, тоже интересуется о планах и замыслах канцелярии Императора, кои должны помочь предотвратить последствия неурожая.
Из-за спины послышалось лёгкое покашливание.
Видимо, достаточно долго я стоял у окна в своих размышлениях, и Гаврила решил напомнить о себе.
«Всё же пока не буду накладывать на него ошейник, проявлю к нему уважение, пусть это будет как дань памяти моему предшественнику», — решил я для себя. Обратившись к камердинеру, произнёс:
— Скажи мне, Гаврила Гаврилович, — сказал я, не поворачиваясь к нему лицом, — Георгий Александрович проснулся?
— Не могу… знать, Сергей Александрович, — поспешно и чуть сбиваясь, проговорил он. — Его Императорское Высочество вчера вернулись поздно и были серьёзны и сосредоточены. До самого рассвета горел у них свет в покоях, а под утро они позвали дежурного лакея и стали расспрашивать о жизни в Николаевском дворце, но быстро ему прискучило общение, и он попросил подать кофе и выпечку.
Я развернулся к нему и, подойдя к столу, отхлебнул уже чуть остывшего отвара. «Ну вот, уже гораздо приличнее напиток, надо познакомиться с составителем сего чая», — подумал я. И, сев в кресло у чайного столика, жестом указал Гавриле присесть рядом.
Тот спокойно и как-то привычно для себя и даже с некоторой радостью примостился и молча стал ждать, когда его начальник решит продолжить.
«А ведь он волнуется за меня», — с некоторым удивлением понял я.
Мой предшественник был дружен со своим комнатным слугой. До панибратства дело, конечно, не доходило, но некая семейная интимность была. А связано это было, прежде всего, с болезнью Сергея Александровича; он из-за неё иногда даже был не в силах встать с туалетного кресла, так его донимали боли в спине. Ему, брату Императора, приходилось звать Гаврилу, чтобы тот помог в этой ситуации. А Гаврила помогал, делал это ласково, тактично и сочувственно.
А сейчас, когда его господин неизвестным образом излечился, камердинер стал заброшен и будто бы отдалён от близкого человека, с которым, надо признать, много пережил. Одно путешествие на Святую Землю чего стоило.
И, конечно, он отчитывался перед императорской канцелярией о том, что говорил и делал его начальник, но всегда старался не слишком усердствовать.
Однако после того происшествия в поезде из Санкт-Петербурга в Москву Сергея Александровича будто подменили.
А сегодня утром, когда ему подали его любимый кофе, он посмотрел так, что всё естество Гаврилы покрылось изморозью страха.
«Убери эту дрянь и больше не приноси её в мой кабинет», — сказал он. А после секунды задумчивости приказал подать травяной чай — любой.