А Чехов был смущён и раздражён, наконец-то у меня получилось взбаламутить его внутреннее спокойствие.
Разговор о собственной смерти никого не оставляет равнодушным.
Через пару секунд он всё же мне ответил, и вовсе не так, как его подталкивало уязвлённое самолюбие.
— Сергей Александрович, я уверен, что проживу именно столько, сколько мне отведёт Господь. И нисколько не очаровываюсь своим творчеством или врачебным талантом, у меня достаточно знакомых, что во многом лучше меня, поэтому я до сих пор в недоумении, почему Вы, Ваше Императорское Высочество, обратили внимание на меня? — всё же не смог сдержаться и проявил характер.
Вообще, Чехов считал, что разбирается в людях. Он с малолетства знал, какой внутри из себя человек, какие его основополагающие качества души. Это было странно, но он ни разу в жизни не ошибся в этих определениях.
Много раз было, когда глаза и уши говорят, что человек хороший, а внутри было впечатление, будто-то у него всё сгнило: только мерзость и труха наполняет его.
Или похоть с жадностью, или злоба и страх, или лёд равнодушия и с холодом высокомерия.
И сколько раз Антоша не верил своему чувству, столько же раз ошибался.
А в Великом Князе была темнота.
Темнота цвета ночного грозового неба без блеска звёзд или света луны, только предгрозовая чернота с ожиданием, что вот вот ударит молния. И не было в этой черноте проблеска чувств или эмоций.
Только было ясно — она живая, и она наблюдала за ним.
Будто профессор медицины в анатомическом театре, который видел много, живёт долго, и всё ему привычно, и обыденно. Но всё же он любит свою профессию и иногда радуется, когда ему попадает на прозекторский стол что-то интересное.
И Чехов чувствовал, что «профессор» заинтересовался им...
Антон не испугался, нет. В какой-то степени ему самому было интересно узнать, что будет дальше. Тем более он не увидел какой-либо серьёзной реакции на свою дерзость.
За ним наблюдали.
_______________________________________________________________
«Чего-то я слишком давлю на него», — подумалось мне, — «Вон как напрягся».
— Ладно, оставим мои предположения и выводы. Конечно же, мы проживём столько, сколько нам выделил Творец. Но всё же посмотрите вот этот план и докладную записку на эту тему. — сказав это, я встал и, взяв со своего рабочего стола документы, приготовленные на этот случай, передал их Антону Павловичу.
— А пока смотрите, я, с вашего позволения, подготовлюсь к завтраку. Если явлюсь в халате, то Елизавета Федоровна душу из меня вынет!
_________________________________________________________________
В столовой нас уже ждали.
Елизавета Федоровна с Марией Петровной, что были в каких-то воздушных платьях, при этом смотревшихся очень уместно и гармонично в окружающей обстановке, хотя, было сразу ясно, кто из них Великая Княжна, а кто фрейлина при ней.
Георгий Александрович, что был в морском мундире и вид имел строгий, но по юности своей, не мог долго находиться в одном образе, и временами бросал взгляды на дам и тут же смущённо отводил глаза, так как дамы изволили улыбаться и что-то тихо обсуждать. Притом обстреливая взглядами всех мужчин, присутствующих в зале, но, кажется, особенно доставалось моему племяннику, ведь было видно его неравнодушное отношение к юной княжне Трубецкой.
И от этих залпов наш моряк иногда расцветал румянцем и совсем не знал, куда себя девать.
Также присутствовали мои адъютанты — Стенбок и Шувалов. Оба были в повседневных мундирах. Они пытались, наверное, из за мужской солидарности, оградить Джорджи от «обстрела» и отвлечь принца. Но тот отвлекаться не хотел и мужественно продолжал стоять, терпеть и краснеть.
В общем, все развлекались, как могли.
Когда в зал вошёл я с Чеховым, в эмоциональном фоне окружающих пронеслась волна лёгкого любопытства.
«М-да, а эмпатическая чувствительность растёт, скоро это может стать проблемой», — с неудовольствием подумал я.
Видимо, окружающие заметили моё лёгкое недовольство и приняли, с некой растерянностью на свой счёт.
Извинившись за опоздание, представил Антона Павловича обществу, ну и ему тоже представил окружающих.
Доктор был явно ошарашен таким обществом, он был единственный, кто не имел хоть маломальского титула, да и вообще был мещанского происхождения.
И костюм его был гражданский, и сам он был чуть растрёпан и капельку неряшливо оправлен. Да и коньяка всё же было многовато выпито.