— А чего он? — обиженно бубнила Аякчан. — Сорвался непонятно куда, ни слова не сказал… Вот и сейчас хихикает! Ну никакого уважения! — Судя по тому, что ее бормотание становилось все невнятнее и бессвязнее, она и сама не понимала, с чего вдруг чуть не пришибла Хадамаху. Аякчан выкрутилась из хватки Хакмара и подозрительно поглядела на собственные руки — будто подозревала их в заговоре. Потом виновато покосилась на Хадамаху… и перешла в наступление: — Вот ты куда помчался? Ты дым, пятна выжженные от чэк-наев, запах гари чувствуешь?
Хадамаха хотел рявкнуть и послать девушку… в тайгу — сперва чуть не прибила, ненормальная, а теперь наезжает, как нарта на ежика! — но вместо этого сильно втянул носом воздух. Прислушался к скрипу еще полусонных деревьев.
— Рыжего огня тут точно не было, — пропыхтел скатившийся к ним со склона Хакмар.
Хадамаха невольно кивнул. Раз Хакмар говорит — не было, значит, не было. Кузнец Рыжее пламя не носом, а каким-то другим местом чует.
— Никаких злых юер или мэнквов-людоедов там тоже не шляется, — тыча пальцем в селение, уверенно объявила Аякчан. — Собаки лают, и вообще — спокойно. По нынешним временам, если ничего не сожгли и никого не съели, все остальное — так, мелочь, жучки таежные.
— Ты еще не знаешь, какие у нас тут жучки бывают, — откликнулся Хадамаха, но почувствовал, как нестерпимый жар в груди начинает стихать, будто слова Аякчан были ведром снега, вывернутым на Огонь. Но в глубине души еще пекло и будет печь неостановимо, пока он не увидит своих — живых и здоровых!
— Все равно мне надо домой, — твердо сказал Хадамаха, переваливаясь на бок.
Хитрая Аякчан в снег не шлепнулась, успела спрыгнуть. Теперь стояла, подбрасывая Шар на ладони и разглядывая Хадамаху — глаза ее от злости стали такими узкими, будто он в зеркало смотрелся.
— Что, нас уже перестали искать? — Голос ее аж потрескивал, как и Огненный шар на ладони. — Жрица Синяптук, конечно, не великого ума, но поискать пропажу у тебя дома даже она догадается. А жрица Кыыс…
— Насчет Кыыс можно не волноваться, — отрезал Хадамаха.
— Ты ее что, съел? — невольно полюбопытствовала Аякчан.
— Она невкусная, — скривился Хадамаха.
— Никому-то вы, жрицы, не нравитесь, — вздохнул Хакмар. — Даже на вкус.
— У нас от жриц эта… изжога, — любезно сообщил Хадамаха.
— Изжога — это запросто! — пообещала Аякчан, многозначительно поигрывая Синим пламенем.
— Что хочешь говори, что хочешь делай, а я пойду, — повторил Хадамаха. — У меня там… мама. И отец с братом.
— Я понимаю… Я бы тоже пошел, — вырвалось у Хакмара.
— Какое счастье, что я — не понимаю! — зло оскалилась Аякчан. — Моим настоящим отцу и маме защиты не требуется, а ненастоящим… На них плевать! — объявила Аякчан так решительно, будто… сама себя в чем-то убеждала.
«Каким еще — ненастоящим?» — подумал Хадамаха. Хотя сейчас родители Аякчан — хоть какие! — его не интересовали. Своих бы найти.
Хакмар сосредоточенно нахмурился:
— Синяптук знает, где живет племя Мапа?
— Никто не знает, где живет племя Мапа, — усмехнулся Хадамаха. — Даже я этого сейчас не знаю. Хотя найду, конечно. У нас… особенная земля. Свои законы. Голубоволосые появляются редко. Стражников почти нет, а кто есть, может, даже не знают, что нас ищут, — добавил Хадамаха, вспомнив манеру старого начальника местной стражи пускать портреты все-Сивирских преступников на кулечки для кедровых орешков. Говорил: «Хороший человек с тайгой сам помирится, а лихой — сам удавится». Может, кому и странно, а только так обычно и выходило. Недаром в их земли бежали все, кто не мог прижиться на остальном Сивире.
— Прям Верхние небеса, — хмыкнул Хакмар.
— Это пока вы Храму не нужны, — отрезала Аякчан, кажется, с изрядной обидой в голосе. — Как только что-то понадобится, мы быстро напомним, кто на Сивире хозяйки!
— А ты в Столицу лети! — предложил Хадамаха. — Ты ж собиралась власть в Храме забрать. Глядишь, они заняты будут, про нас не вспомнят.
— Издеваешься? — возмутилась Аякчан. — Мы на другом конце Сивира, спасибо тетушке Калтащ! Отсюда до Столицы долететь — никакого Огня не хватит! А дозаправиться мне никто не даст!
— Тогда идем в селение, — невозмутимо предложил Хакмар. — Посмотрим, послушаем. Если здесь и впрямь что-то зреет, в большом селении наверняка выясним. — И с тоскливым вздохом добавил: — Хоть поедим нормально. И отогреемся.
Собиравшаяся еще что-то возразить, Аякчан замерла с открытым ртом… и шумно выдохнула.
— Да. Меня хоть внутренний Огонь греет, а у тебя вообще зуб на зуб не попадает.
— П-попадает, — немедленно возразил Хакмар. И честно добавил: — Если целиться… — Он попытался закутаться в отданную Хадамахой синюю куртку храмового стражника. Толку от этого было мало — после скачек по черной воде куртка промокла насквозь.
— Ладно, идем в селение, — зло прикусив губу, процедила Аякчан. — Хотя эту манеру тетушки Калтащ кидаться нами куда попало, как некоторые медведи каменным мячом, я ей еще попомню!
— Мяч не кидают куда попало! Мяч кидают куда надо, — возмутился Хадамаха.
— Мне сюда не надо! — фыркнула Аякчан и, надменно выпрямив спину, зашагала к селению. За ней не спеша двинулся Хакмар.
— Гхм, — звучно откашлялся Хадамаха им вслед.
— Что еще? — щерясь, точно готовая укусить, повернулась Аякчан.
— Даже если наших портретов у здешних стражников нет, — проникновенно начал Хадамаха, — вас двоих они все равно арестуют! Только глянут — и сразу.
— Почему еще… — начала Аякчан и посмотрела на Хакмара. Тот посмотрел на нее…
На Аякчан была безрукавка из собачьей шерсти и те самые, слишком большие для нее штаны и рубаха, в которых она въехала в ледяной город Сюр-гуд. Только теперь они превратились в лохмотья и драными горелыми клочьями висели на худющих плечах. Поверх разметались роскошные пушистые волосы цвета сапфира! Только грязны-е-е… По сравнению с Аякчан Хакмар выглядел даже прилично — всего-то на куртке прожженных дырок пара… десятков. Зато они с Аякчан друг другу под цвет — у Хакмара не только куртка синяя, но и проглядывающая из-под нее голая грудь тоже… от холода уже стала нежно-голубого цвета. Босые ноги замотали обрезками кожи, но талый снег наверняка просачивался внутрь. А уж штаны… М-да, штаны Хакмара — это совершенно отдельная шаманская песня.
— Вот теперь я точно знаю, что ты дочка Эрлик-хана, — задумчиво сообщил Хадамаха. — А Хакмара он усыновил. Все как в песне про детей подземного хана: