— Тот старик и вовсе ничего не продает, — прошептала Аякчан, невольно прижимаясь к Хакмару плечом, и указала на старика, сидящего перед изъеденным мышами ковриком.
— Как это ничего? — возмущено прошамкал дед. — А ковер? — потрясая своей тряпкой, вскричал он. — Гляди, какой! Из оленьих шкурок! Жена моя еще шила, мастерица была: сносу ему нет и не будет! — старик размашисто взмахнул ковриком. Из прогрызенных дыр посыпались ссохшиеся трупики мелких жучков. Аякчан закашлялась.
— Хороший коврик, дедушка, — присаживаясь перед стариком на корточки, согласился Хадамаха. — Куда торговцы-то делись, не знаешь?
— Как куда делись? — изумился старик. — Тут тебе нешто не торговля? — тыча в убогие ряды рухляди, спросил он.
Первый порыв: ляпнуть, что на площади нынче такая же торговля, как дедова гнилая тряпка — ковер, Хадамахе удалось сдержать.
— Раньше получше было, — наконец подобрал слова он. — Мапа добычу приносили, Амба — рукоделие…
— Ишь ты, вспомнил — Мапа да Амба! — старик встопорщился, как облитый водой вороненок. — Нам тут эдакого зверья не надобно! Э, ты сам не из них ли будешь? — бесцветные глазки старика подозрительно сощурились. — То-то на меня душком звериным пахнуло! — И старик демонстративно зажал пальцами нос.
— Это от коврика! — недобро набычившись, буркнул Хадамаха.
— Слышали, люди! — надсаживая хлипкую грудь, заорал старик. — Морде звериной человечьи товары не по вкусу! — От бешенства белки его глаз расчертились красной сеткой тонких жил.
Рокотом камнепада из убогой толпы торговцев донеслось пока еще тихое, но злобное ворчанье. В полумраке торжища сверкнули недобрые внимательные глаза.
— Ходу отсюда! — пятясь, негромко сказала Аякчан. — Ходу, ходу! — И, ухватив обоих парней за руки, рванула через площадь прочь.
— Всю дичину повыжрали, всю рыбу повыловили, зверье проклятое! — неслись им вслед истошные вопли старика. — Настоящие люди голодают из-за них, а они нос воротят! Э, а ковер? Ковер-то купи? — злобный вой сменился вдруг жалобным, почти детским криком. — Ковер купи-и-и!
Ребята нырнули под прикрытие чумов, с разбегу проскочили проулок насквозь и остановились, тяжело дыша. Еще недавно плотный утоптанный наст уже стал рыхлым и неприятно поддавался под ногами. Вихрящийся по проулку ветер больше не мог гнать сухую снежную поземку — та раскисла, потяжелела и глухо чавкала. Зато он нес поднимающуюся от земли влагу, и оттого было холоднее, чем в самый лютый мороз. Хакмар судорожно передернулся.
— Жалко та баба быстро прибежала — хоть бы халат купили! — с досадой бросила Аякчан.
— Там было торжище! Я уезжал — там было торжище! Там всегда было… — заорал Хадамаха.
Из ближайшего чума высунулась голова — под намотанным меховым шарфом непонятно, мужика или бабы, прогундосила:
— Чего у порога орешь, как медведь?
— Ты против медведей? — Хадамаха мгновенно развернулся.
Голова лишь издала испуганный писк и скрылась. С громким хлопком упал полог чума. Хадамаха стоял, шумно переводя дух, и ждал, пока пройдет мельтешение багровых пятен перед глазами. Стыдно — чего на мужика кинулся? И правда, кому понравится, когда у самого порога орут.
— Пошли в лавку, про которую дядька Бата сказал! — И снова зашагал по улице.
— Ты его давно знаешь, этого Бата? — пристраиваясь рядом, спросила Аякчан.
— Давно. С тех пор как с отцом сюда ходил. Стражник как стражник, торжище охранял. Которого нет, — с горечью добавил он.
— За День и Ночь многое могло измениться, — рассудительно сказал Хакмар. — Может, теперь торгуют в другом месте.
— Сдается, нам сюда. — Хадамаха остановился перед непомерно длинным и широким деревянным домом, похожим и на крепость, и на охотничий балаган, где летом живут всем племенем, да еще и добычу коптят-солят. Дверь распахнулась легко, без малейшего скрипа.
— Гине-гине, хозяева, откройте дверь да примите привет! — останавливаясь на пороге, вежливо позвал он. Никто не откликнулся.