Софроний зорко оглядел Новгородца-русича и хмуро ответил:
— Я! Правда на моей стороне.
Олаф расхохотался:
— А я думал, ты трус. Ну, хорошо! Но если твой Бог знает, что я не верю в его силу, то почему он не помешал моей молитве? — допытывался Олаф, цепким взглядом наблюдая за проповедником-секироносцем.
— Мой Бог самый милосердный, и он долготерпелив. Он пока щадит тебя, но внимательно наблюдает за твоими делами…
— Пока?! — язвительно переспросил Олаф, перебив христианина.
— Да, Новгородец-русич, пока! Ибо каким бы могущественным витязем на земле ты ни был, Бог все равно истощит твои силы, ежели они будут пущены тобою во зло, — упрямо твердил секироносец-христианин.
— Значит, сей поход, цель которого — усмирить вольнолюбивых древлян, ты считаешь злом? — настойчиво спросил Олаф, чувствуя всем нутром всеобщую настороженность своих ратников.
— Да!
Олаф расхохотался ему в лицо и громко заявил:
— Вот что, хитромудрый лазутчик византийских правителей, тебе выгодно сбить меня с толку, ибо укрепление моего Киевского стана я возвел и буду возводить не по одному кольцу! Сухая ветка из гнезда изоки будет мне цена, коль я не обороню рубежей своих, а матерь городов русьских стоит на самом рубеже! Я знаю, чего хочет от нас Византия! Чтоб мы были чуточку послабее ее самой! А ты видишь, что я за год жизни в Киеве силу набрал немалую и пошел к древлянам не зря: моей дружине нужна дорогая плата за усердие, и она добудет ее у древлян! Хочешь убедиться?
Софроний пожал плечами и промолчал, увидев, как ратники Новгородца-русича плотным и грозным кольцом окружили их.
— Закрой глаза, протяни руку к дубу и сорви то, что попадется в твою раскрытую ладонь! — повелел Олаф и быстро завязал секироносцу глаза мягким широким ремнем, Софроний повиновался. Когда же Олаф развязал ему чуть погодя глаза, грек увидел в своей руке прошлогодний желудь.
— А теперь завяжи глаза мне, и я протяну руку туда же, — предложил Олаф, и, когда грек проделал с Новгородцем-русичем то, что ему было велено, Олаф с завязанными глазами сорвал ветку дуба.
Дружинники, следившие за спором своего князя, застучали мечами о щиты, приветствуя Олафа, и закричали на грека бранными словами.
— Не накличьте на себя беду этим походом! Да, Новгородец-русич, три года ты будешь на белом коне и завоюешь не только древлян. Все народы вокруг Киева станут тебе дань платить, но вслед за этим придут к тебе прямо под Киев лихие кочевники.
— Откуда такие вести? — хмуро спросил Олаф.
— Из твоей книга жизни! — со спокойной торжественностью ответил Софроний и слегка поклонился Олафу.
— У меня есть… уже есть книга жизни? — удивился Олаф. — Но… я еще не прожил свою жизнь! Что ты мелешь, грек?!
— Мои патриархи ее уже прочли! — медленно заявил Софроний и почувствовал, какая напряженная тишина наступила на поляне. И только потрескивали дрова в костре.
— Твои патриархи, Софроний, может быть, и прочли книгу жизни нашего князя, но они еще не отведали его отваги! — браво заметил Стемир и, чтобы снять напряжение, весело спросил: — Что там написано, Софроний, когда винолюбивые греки познают отвагу нашего могучего Олафа?
Софроний перестал кивать в ответ на замечание лучшего друга Новгородца-русича и, немного подождав, тихо ответил:
— Ты не поверишь этому, Новгородец-русич, но ты… действительно придешь к вратам Царьграда… тридцать летовей спустя!
Олаф запрокинул голову и так расхохотался, что непрошеные слезы выступили у него на глазах и потекли по щекам.
— Ну и трус! — говорил он сквозь смех. — Ну и трус! Ведь это ж надо такое придумать! — недоуменно восклицал Олаф и снова хохотал, запрокинув голову. — А что не через три лета? Силенок еще не будет на твою столицу напасть? — вытирая слезы, спросил он хмурого грека и все не мог унять свой смех.
Бой разгорелся неожиданно, когда первые ряды секироносцев наткнулись на засаду и вынуждены были отражать упорный натиск ловких древлянских лучников.
Олаф вслушивался в треск сучьев, летевших на землю то тут, то там, и пытался определить по звуку легких шорохов, доносившихся из чащобы, количество лазутчиков, окруживших первые ряды его дружинников. Какое-то необычное чувство уверенности в себе и спокойствия овладело им и не толкало на суетливые команды. Он чувствовал, что это всего лишь проба сил. Древляне послали юнцов обстрелять его дружину? Что ж, древляне, вы хотите мне показать, что ваше племя, начиная с детей и кончая мудрыми старцами, способно носить оружие и ловко владеть им? Да ведь и я вырос в седле, и все мои братья тоже!.. Ну что ж, древляне, померяемся хитростью воев!