— Зачем ты идешь на северян и радимичей? — спрашивала Олафа обеспокоенная Рюриковна. — Мне сказывали, что они дань платят хазарам, а это значит, что ты вынужден будешь сразиться и с хазарским ханом?
— А я и готовлюсь к этому, моя дорогая! И свою дружину бодрю этой вестью! — ласково улыбаясь, тихо отвечал ей Олаф.
— И опять бросаешь нас с дочерью…
— У вас тут такая охрана! А у моих гонцов очень резвые кони… Я всегда смогу успеть… Ведь речка Сож не за горами…
— Но если хан нагрянет прямо сюда сразу после твоего отъезда?! — Рюриковна сжала руки, чтоб не крикнуть: «Ты не любишь нас, потому и уезжаешь!» — но сдержалась.
Олаф вдруг понял, что Рюриковна начинает ожесточаться: слишком часто он оставляет ее одну. Но по-другому он не может.
— Мои лазутчики донесли, что хазарский хан проводит все время в неге и роскоши. Изобилие Тавриды, постоянная торговля с Херсоном и Царьградом, по всей видимости, заставили его забыть о столь дальних соседях, как днепровские северяне да сожские радимичи, — медленно и спокойно сказал Олаф и обнял жену. — Не тревожься, я скоро вернусь.
У Рюриковны слезы навернулись на глаза, но жестокая выучка с детства заставила ее перетерпеть и эту вспышку обиды, ибо, как святой завет, хранила она в памяти наказ отца: проводы в дорогу должны быть веселыми, а слезы привлекают злых духов, которые так просто не отстают от своих жертв…
А по возвращении из сожских земель Олаф старался не отвечать на вопросы досужих словолюбцев, много ли дани собрал он от северян да радимичей.
— По шлягу с каждой сохи! — коротко ответил он по-рарожски.
На расспросы Рюриковны князь признался:
— Я взял с них то, что они приготовили хазарам. По одной мелкой монетке — по одному шлягу с сохи!
— Ты так уверен теперь, что?.. — с ужасом в глазах спросила Рюриковна.
— Да! Я перемешал свою и Аскольдову дружины; три доли находятся на крайних северных рубежах, охраняя древлян, северян и радимичей. Там теперь крепости стоят, земляные валы возвышаются! Не просто будет теперь подойти и к моей ставке! — гордо заметил он, лаская плечи жены.
— С севера! А с юга? — тревожно спросила она, боясь рассердить мужа.
— Я же тебе говорил: хазарский хан предпочитает пребывать в неге и войско свое не обременяет ни боями, ни походами! Мои лазутчики зажирели у него от еды, которой он потчует всех, кто живет в его стране! — проговорил Олаф, не отпуская жену от себя.
— Боюсь я твоей беспечности, Олаф! — горько воскликнула Рюриковна. — Тревожно у меня на душе! — тяжело вздохнула она.
— Тревожно было, когда я к древлянам ходил; еще тревожнее было, когда к северянам да радимичам пошел. Теперь я здесь, дома, с тобой, на нашей душистой одрине, где пахнет нашей любовью, а ты тревожишься пуще прежнего! Почему?! — нетерпеливо прошептал он.
Она так боялась этого близкого шепота, этой ласки, этого нежного поцелуя, скользнувшего по губам, шее и… «Он прячет глаза от меня», — мелькнула острая мысль, и Рюриковна не знала, как повести себя дальше. «Пока я была его единственной женой, а теперь… Я чувствую, это из-за нее он мечется по всем лесным рекам, по всем словенским селениям… Нет! Я должна молчать! И забыть! Забыть тот вздох, который вырвался из его груди… О, какая страшная женщина жена этого монаха!.. Она и не посмотрела на Олафа, она просто прошла мимо, держа за руку своего сына, а он так вздохнул, будто его сердце не выдержало долгого терпения!.. Настал час испытания нашей любви! Какое тягло взвалил ты на мою душу!.. Молчать? Перетерпеть? Но как?! Как перетерпеть эти холодные, сухие губы, которые целуют меня по долгу, а не по зову желания?» — с удушливой горечью подумала Рюриковна и отстранилась от мужа.
Олаф глянул исподлобья на измученное лицо жены и подавил вздох.
— Может, тебе следует поступить так, как когда-то поступил мой отец, полюбив Эфанду? — сказала она тихо. — Ты уже три года, глядя на меня, видишь только эту мадьярку! — глотая слезы, прошептала она.