— Лазутчик мой, тот, что уверяет меня, будто видел у Альмы именно ее, Экийю, говорит, что многих женщин знал на свете, но ни у одной из них нет таких нарядов, как у вдовы Аскольда! — беспощадно тихо проговорил Олаф прямо в растерянное лицо Экийи и повернулся к Эбону.
Эбон понял Олафа и обратился к мадьярке с вопросом:
— О чем Ты договаривалась с Альмой?
— Да не видела я его с детства! — крикнула в отчаянии Экийя. — И видеть не могла, блюдя наказ Олафа не выходить из города никуда! Спросите любого дозорного! — зло проговорила Экийя и вдруг совсем тихо добавила: — Не могла я и не хотела нарушать наш договор с тобой, Новгородец-русич! Поверь мне!
Последние слова она сказала так, словно никого в гридне не было и она желала только одного: чтоб и Олаф чувствовал то, что обжигало ей душу. Только любовь, а не предательство наполняла все ее существо, когда она видела его или слышала его голос.
С огромным трудом Олаф пересилил себя и тихо обратился к советникам:
— Если вы верите ей, то прикажите заключить ее под стражу, а если нет, то…
— Ее надо взять под стражу, но со всеми ее домочадцами, — предложил Глен.
Беспокойство в гридне нарастало. С крепостных валов приходили нерадостные вести.
— Кибитки стоят на местах как прикованные, мадьяры обстреливают защитников Киева по всей округе, но пока нигде не смогли прорвать оборону, — хмуро доложил вошедший Веремид и вопросительно посмотрел на Олафа.
— Продолжайте подкреплять валы, — приказал Олаф. — Мы скоро будем с вами.
Веремид поклонился советникам и спешно отправился выполнять приказ князя, а в это время в гридню вошел Бастарн, и все с надеждой обратили взоры на мудрого жреца.
Бастарн поприветствовал военный совет князя ритуальными жестами рук, олицетворяющими благословение солнцем и небом всех, кто старается защитить свою землю от нашествия врагов, и, вопросительно склонив голову чуть вправо, тихо сказал:
— Я передал с друидами отвар весенних трав твоим воинам на валы, Новгородец-русич! Да увеличатся их силы трижды на благо спасения Киевской земли!
— Да увеличатся их силы трижды на благо спасения Киевской Руси? — неожиданно проговорил Олаф и встал, поклонившись верховному жрецу.
Военный совет замер на мгновение, вслушиваясь в новое название той страны, которую заселили они и их сородичи и которую они уже считали своей и защищали как свою, но только не решались дать ей имя своего народа. Вот теперь дух всех русичей, что с постоянным бдением следил за делами Верцинова сына, снизошел на их князя, и князь молвил то, что велено было самим небом.
— Да будет такс! — трижды подтвердили соплеменники князя волю неба и убедились теперь в необходимости защитить это право, дарованное им небом, в яростной борьбе с непрошеным врагом.
Когда возбуждение улеглось и успокоенные советники уселись на свои места, Олаф поведал Бастарну о донесении лазутчика из Лебедии.
Бастарн кивал Олафу, слушая его сухой, сдержанный рассказ, и чувствовал, что князь тяжело переживает случившееся.
— Я все понял, князь, — тихо проговорил Бастарн и медленно, но веско сказал: — Экийя не способна на подлость. Она слишком открыта для этого.
— Я был несправедлив по отношению к семье Аскольда? — с недоумением спросил Олаф жреца.
— Нет. Ты сделал все, что было возможно. Закон неба нарушила сама Экийя… Ее оно и наказывает… — терпеливо пояснил Жрец. — Она не только не последовала за Аскольдом, но она не оплакивала его, изменив ему с монахом…
В гридне наступила тяжелая тишина.
Все внимательно смотрели на верховного жреца, который очень мало изменился за эти годы жизни в Киеве и, как и прежде, ревностно оберегал свою веру. Необычна всегда была его одежда, расшитая красочным узором, изображающим лучистое солнце и золотистые треугольники, расположенные на плечах и горловине его хламиды. Как-то спокойнее и увереннее становились люди, прикасающиеся к его одежде, и мудрость, которую он хранил в себе, передавалась тем, кто хотел ее впитать в себя.
— Что посоветуешь делать с Экийей, Бастарн? — горько спросил Олаф, стараясь не прятать взгляд ни от задумчивого Стемира, ни от напряженного Свенельда.
— Боги не оставят ее в покое до тех пор, пока она не научится страданием очищать свою душу! — ответил Бастарн, и Олаф вздрогнул.
«Страдание — за страдание, око — за око…» — безнадежно подумал он, стиснув зубы и сжав руками виски.