— Я не понял, великий князь Олег, о чем идет речь! — недоуменно спросил Свенельд. — Что ты называешь лихолетьем?..
— Это ты затуманил головы Рюриковича и Аскольдовича походом на булгар и возможностью добыть там великие дары? — грозно спросил Олег и встал во весь свой огромный рост.
Свенельд поднялся медленно и тяжело.
— Да, князь! Был грех… — тихо сказал он и мужественно выслушал весь поток грозных обвинений со стороны великого князя и его красавицы жены. Слова вонзались в него то быстрые и острые, как меткие стрелы, то тяжелые и гулкие, как удары булавы о железный щит его знаменитого рода. Свенельд то поднимал голову и мучительно вслушивался в горькие обвинения великого князя, то опускал ее, и его пронзал мелодичный и приятный голос Экийи, звенящий негодованием и разноязыкими от волнения словами.
Но гроза миновала быстро, как и началась. Свенельд стоял наклоненной головой, а повинную голову, как известно, меч не сечет.
Олег тяжело дышал и прохаживался медленными, тяжелыми шагами.
Экийя приводила в порядок разметавшиеся по плечам густые черные кудри, вонзая в них длинные пальцы. Как ей хотелось вцепиться ногтями в толстое лицо этого медведя! «Каков плут! Корчит из себя невинную овечку и смиренно ждет, когда Олег заметит его готовность вынести любое наказание! А Олег — как ребенок! Стоит услышать «великий князь», как забывает про все на свете! Лесть всегда застилала глаза великим мужам! Олег — как все они! Олег! Ты не должен быть слабым! Очнись и вдумайся в то, что происходит! Ну! Или я разлюблю тебя!» — хотела закричать Экийя и смотрела на Олега такими горящими от негодования глазами, что он словно внял ее зову.
Олег повернулся в сторону Свенельда и жестко проговорил:
— Я до тех пор не буду слышать твое льстивое обращение ко мне, пока не увижу, что оба наследника забыли о своих лихих намерениях! А теперь иди к княжичам и заставь их готовиться ко дню памяти основателям города Киева. Пусть выбирают себе костюмы, и по примеру древних греков мы устроим себе праздник поминовения тех, кто освоил этот город! Подумай и ты, может, войдешь в облик самого Кия? А Щеком и Хоривом пусть станут княжичи!.. Ну, а Лыбедь поищем среди дочерей наших знатных ратников… Заразись духом праздника, Свенельд! И почаще слушай Бастарна! — назидательно посоветовал Олег, и Свенельд понял, что это — приказ.
— Если ты мне мать, то почему губишь меня и не даешь мне воли? — голос Аскольдовича звенел обидой и негодованием. Он смотрел на Экийю злобным взглядом и боялся только одного: не успеть выговорить матери то, что накопилось в душе. Аскольдович ходил по покоям матери взад-вперед, размахивал руками и кричал: — Кто посадил меня на коня в шесть лет? Кто приучил владеть секирой? Кто заставлял думать, что богатство само в руки не идет, что надо с ранних лет готовить себя к большому делу?! Кто-о?!
— Сын! Вспомни те породы, из-за которых твой отец накликал на себя раннюю смерть! — в отчаянии закричала Экийя и попыталась взять его за руку.
Аскольдович отмахнулся от ласки матери.
— Твой муж никогда не даст мне здесь того, чего я желаю! Уж лучше уговори его выполнить мою просьбу, нежели заставлять меня петь боевые песни Кия, Щека и Хорива! Хватит льстивых действ в угоду духу первых правителей этой деревянной клетки!
— Замолчи, сын! — гневно потребовала Экийя и предостерегла: — Не накличь и ты на свою горячую голову гнев великих духов и богов!
Но Аскольдович не хотел слушать разумные доводы матери.
— Ведаю, что я словно острая кость у него в глотке…
— Нет! — воскликнула Экийя. — Нет! Нет! Нет! Если бы это было так, я не полюбила бы его, сынок! Опомнись! Ты уже посвящен в мужчины, ты знаешь, что такое обладать женщиной, правда, ты еще не успел понять, что такое обладать любимой женщиной!
— Какая разница! Разве вы не все одинаковы? — горько усмехнулся Аскольдович.
— Не спеши погибнуть, сынок, и ты узнаешь разницу между наложницей и любимой женщиной!.. Как мне убедить тебя, дорогой мой, что любовь прекрасна и Олег совсем не враг тебе! Его беспокоит, что ты неосмотрителен, слишком порывист, открыт для любого врага, неопытен…