Рогвольд промолчал.
Олег насторожился. Где-то в подсознании он уже услышал ответ Рогвольда, но не хотел, не мог в это поверить. «Ведь многоженство так естественно и распространено повсюду! Почему надо из-за этого умирать?!» — хотел было крикнуть он во всю глотку, но только успел схватить Рогвольда за руку, как, грузно покачнувшись, упал на причал.
— Красная наперстянка!.. Красная наперстянка… — недоуменно повторял Олег и все требовал и требовал от Рогвольда рассказать подробности смерти Экийи.
Рогвольд, заметно утомленный от пережитого страха за князя, тихо повторял одни и те же слова:
— Она перепутала травы. Красную наперстянку брать нельзя, это знает каждый младенец…
— Перепугала? Экийя не могла перепутать! — слабо повторял Олег, с надеждой посматривая то на Рогвольда, то на Бастарна й ища у них поддержки.
Бастарн посмотрел на окно княжеской одрины, увидел косой длинный солнечный луч на подоконнике и, тихо воскликнув: «Наконец-то!» — подошел к окну, и Олегу вскоре стало свободнее дышать и спокойнее думать. Бастарн кудесничал долго.
Олег успокаивал себя: «Да, она на небе! Она ушла к Аскольду и его сыну! Их зов оказался для нее сильнее, чем ее любовь ко мне…»
Он закрыл глаза, смиряясь перед волей богов, и, плача, просил прощения у Экийи… Огромным усилием воли он вызвал на мгновение ее образ и пообещал ей перезахоронить ее останки рядом с могилой Аскольда…
Прошли долгие дни и месяцы, наполненные скорбью и печалью по безвременно умершей великой киевской княгине, по красавице мадьярке Экийе, которая не только украшала собою Киев, но и придавала быту города особый колорит. Она придумывала особые праздники в городе, увешивала свои мадьярские кибитки к разным торжествам дарами богатой приводы Приднепровья и часто рассказывала легенды и сказания о жизни своего народа. Полюбил город эту жизнелюбивую мадьярку давно, что и говорить, еще при Аскольде, и старался не упускать ее из виду, а посему и знал всю ее жизнь и считал, что с Экийей никогда и ничего не должно случиться. Но вот случилось! Завистники-боги забрали ее к себе!.. А как же Киев без нее?!
Боги! Почему вы решили забрать у нас самую красивую женщину? Ну, если она очень понадобилась вам, то нам тоже нужна красивая дева, чтобы в городе вечно жил дух красоты, ибо он несет с собой и свет, и добро, и желание жить!..
— Смилуйтесь, боги, над нами, пошлите нам другую такую красавицу в город! — слышал Олег повсюду вздохи и чувствовал свою вину.
«Может, пора послать купцов и секироносцев в Саркел? — грустно думал он, гадая, разрешилась ли от бремени Аранда или нет. — Может, действительно пора другую красавицу привезти в Киев? — спрашивал он себя, стыдясь завести разговор со своими «Лучеперыми» друзьями. — Пошлю гонцов к хазарам, — решил он, — а там видно будет…»
— Князь, к тебе княжич Ингварь, просит дозволения рассказать тебе о своем походе в Плесков, — доложил вместо слуги Рогвольд, входящий в гридню к Олегу без приглашения на правах самого уважаемого ратника в дружине великого князя.
Олег поздоровался с Рогвольдом без особой радости, но, предчувствуя, что тот принес какую-то новость, быстро потребовал:
— Не таись, Рогвольд! Выкладывай, что еще? Какую весть еще ты мне принес?
Рогвольд оглядел изумленным взглядом князя, его седовласую голову, красивое, но постаревшее лицо, слегка опущенные, но все еще крутые плечи и богатырскую грудь и удивленно заметил:
— А у тебя чутье на вести, как у твоего отца! Ты прав! Весть дивная: Стемир вернулся из Царьграда!
Олег встрепенулся, тряхнул головой, как в молодости, когда отец бросал ему в руки секиру и требовал на скаку срубить сук с дерева. В душе Олега всколыхнулась такая мощная волна любви к старому другу, что он не смог устоять на месте и ринулся к Рогвольду.
— Где он? Да где ты оставил его, Рогвольд?
Рогвольд рассмеялся, радуясь искреннему душевному порыву князя, и весело ответил:
— Показывает воинам, как делать горячее вино в арбузе, этому научили его винолюбивые греки…
Олег не дослушал Рогвольда. Приговаривая на ходу: «Стемир! Мой дорогой друг! Мой славный друг!» — князь метнулся к очагу, который большую часть времени года располагался в северной части закрытого двора его огромного нового дома, и, увидев Стемира, нагнувшегося над дымящимся котелком, крикнул:
— Тебе дороже вино или встреча со мной, драгоценный мой друг Стемир?
Что произошло дальше, не помнил из них никто, но только помнят они, как крепко обнялись, как трижды расцеловались, а затем оба заплакали, поняв, что сердце у обоих в равной степени глубоко ранено смертью Экийи, но жить вдали друг от друга они не могут и отныне всегда будут жить рядом.