— Много ты понимаешь! Ты только представь; Киев! Купцы из разных стран, государевы люди! Дружинников тьма тьмущая! Бояре знатные! Князья! Веселье! Гулянья! Пиры! И кругом она — первая! У князя Олега-то жена уже старая! И будет Ольге почет и уважение, все на нее заглядятся. А что Борис? Ну, наш! Ну, красивый! Ну, добрый! К этому быстро привыкаешь и не замечаешь потом. Дети пойдут! Что она увидит? Как все!
— Ну пусть живет не как все! А за Бориса ей боги все равно отомстят. Такого парня бросить! И ради чего! Ради каких-то пиров! Не понимаю я ее!
— Ну-ну, подруги! Полно ссориться! Пошли-ка лучше к реке! Авось ветер больше не залютует, — предложил кто-то из парней.
— Нет, я не пойду. Что-то веселья нет на этой свадьбе… Да и без невесты с женихом что за гулянье! По домам пошли! — решительно ответила одна из подруг Ольги и круто свернула к своему дому.
И гости, слышавшие перепалку двух подруг, хмурые и задумчивые, стали расходиться по домам.
Тучи, подгоняемые прощальными, ослабленными порывами ветра, равнодушно проплывали по небу, раскрывая то одно созвездие, то другое. Наконец они совсем исчезли, оставив властвовать на короткие ночные часы на небе молодой остроконечный месяц. Лес совсем затих, словно не было злого ураганного ветра, словно и не охали в ответ на его порывы старые могучие стволы.
Сумрачным, освещенным кое-где сторожевыми факелами, возвышался деревянный кремль Плескова, Его башни с бревенчатыми крышами устало дремали и ни во что не хотели вмешиваться.
Город засыпал. И только в доме князя русича Вальдса никто не смыкал глаз: все беспокойно хлопотали вокруг Ольги.
Три дня в доме плесковского князя Вальдса никто не знал, станет ли его дочь женою великого наследника или уйдет вслед за муромским княжичем в царство северной богини Яги.
Нянька Анисья две ночи молилась своему Богу Христу и просила Его и Его мать Богородицу спасти Ольгу от смерти, и заверяла их, что всему виной молодость и неопытность ее ладушки, что она обязательно искупит свой грех. «Простите ей все! Она оценит вашу доброту! Пощадите ее молодость! Ведь она еще разумом не дошла!..» — просила и просила Анисья.
Как видно, Бог услыхал заверения Анисьи, и на четвертый день та увидела ожившую, очнувшуюся Ольгу. В ней боролись желание умереть от сознания содеянного зла, желание провалиться в бездну и не видеть никого, ничего не слышать, ничего не соображать и желание жить, желание видеть всех родных и, ползая перед ними на коленях, просить прощения у них за Бориса. Не в силах справиться со всем этим, Ольга по-бабьи выла, как смертельно раненный зверь. Затем, обессилев, на вопрос, не хочет ли она в теплой баньке помыться, нерешительно пожала плечами.
— Не знаю, — равнодушно и тихо ответила она. — Анисья, там, в реке, был Борис? Он ничего не захотел видеть! Он отказался от жизни без меня! — в ужасе проговорила Ольга и вдруг яростно крикнула: — Это я! Я во всем виновата!..
Четыре дня в доме плесковского князя русича Вальдса все говорили шепотом.
Ольга не подпускала к себе никого, кроме Анисьи. Эго тревожило и раздражало Ингваря. Дважды он пытался поговорить с плесковским князем, но так ничего истинного и не услышал. Нельзя сказать, чтобы Ингварь не догадывался о причине болезни невесты. Догадывался. Но нужно было не только подтвердить догадку. Ему не терпелось выяснить все до конца. А пока Ольга больна, это невозможно. Он был уверен, что никто ему здесь правды не скажет, и оставалось одно — терпеливо ждать. Но ждать не думая он не мог, и потому его постоянно подтачивали злобные, жестокие мысли. «Вот тебе и юность! Неопытность! Да они, оказывается, с пеленок думают о Женихах! Неужели она любила этого молокососа? Кто он? Говорят, сын муромского князя, сын холопки и князя… Почему она отказала ему?..» С негодованием он старался не думать об этом, но проходило время, и опять назойливые мухи жужжали в голове: «Какие невинные глаза у нее были в день нашего приезда!.. Дите, да и только!.. Русалочка. И не глядела на меня, все отводила взгляд. Коварная обманщица! В день свадьбы со мной оплакивать до беспамятства другого! Почему? Что же между ними было?»
К концу четвертого дня в гридню, где сидел мрачный и обозленный Ингварь, наблюдавший равнодушно, за игривым огнем в очаге, вошел крайне встревоженный Вальдс и с горечью проговорил:
— Прости, князь, но…
— Что? Ольга? — крикнул Ингварь.
— Она пропала, — заплакал князь.
— Как это пропала?! — переспросил Ингварь.
— Не понимаю как, но вот уже весь вечер как ее нет, — ответил князь.