— Хорошо, я поддержу тебя. Это удержит в Киеве покой сейчас, когда киевляне насыпают курганы над могилами своих бывших правителей. Что еще беспокоит тебя?
Олаф посмотрел на Стемира, затем на Бастарна и нерешительно спросил:
— Давно ты ведаешь Экийю?
— С тех пор, как Аскольд привез меня в Киев, не более трех лет, — подумав, ответил Бастарн. — Аскольд взял ее в жены благодаря победе над ее отцом, вождем мадьярского племени. Арпад, ее отец, говорят, был очень жесток. Аскольд полюбил ее сразу и очень редко пользовался услугами наложниц, разве что когда гостей бывало много, и за пирами, за весельем тут уж было не до разбору. И Экийя была ему верна. Но с появлением монахов Экийя изменилась…
— Как же она сблизилась с монахом Айланом? — вклинился в разговор со своим вопросом Стемир.
— Он не просто монах, он еще и рыцарь! А это очень редкое явление среди простых монахов. Похоже, что он обучался в одном из тайных монастырей Византии и благодаря знанию особой системы защиты до сих пор продержался в Киеве. Будь осторожен с ним, Новгородец!
— Он — лазутчик царя или патриарха? — размышлял вслух Олаф, глядя на жрецов и Стемира. — Что грекам нужно здесь, когда арабы там, у них под носом, отбирают их владения?
— Сюда, кроме монахов и купцов, пока никто не жаловал. Да и не то время для греков. После арабского засилья им долго еще не встать на ноги. А обещая Аскольду дань, греки только и мечтают о мирной передышке. Другое дело, что думают византийские владыки: коль не удалось взять Аскольда силой, то, может, верой в Христа удастся приблизить к себе словенские народы! — поведал Бастарн. — А скажи, князь, как именовать тебя? Ведь ты теперь не просто младший сын вождя Верцина, о чем гласит твое имя! Ты теперь — завоеватель Киева, столицы южных словен!
Олаф задумался.
— Я привык к своему имени, — грустно заметил он, — но если хочешь называть меня Новгородцем, то зови, но свое племя я не хочу забывать.
— Хорошо, Новгородец-русич, — согласился Бастарн. — Теперь весь Киев должен звать тебя только так!
— Давай завершим наш разговор, верховный жрец Киева. Чую, тебя волнует, не захочу ли я слушать проповеди Айлана?
— Да! — горячо отозвался Бастарн.
— Я говорил Айлану и тебе скажу тоже: Святовита на Христа не променяю. Рюрик не стал сильнее духом оттого, что хотел принять Христа. Постоянство веры в своих богов утраивает силу духа, — твердо проговорил Олаф, и Бастарн восторжествовал.
— Наконец-то я слышу речи истинного государева мужа! — воскликнул он.
— Но… — Олаф поднял руку: — Теперь моя дружина объединена с дружиной Аскольда. Почти никто не ушел от моих воевод, и это пока радует меня. Но я знаю, что некоторые ратники Аскольда приняли крещение от Игнатия в Константинополе во время второго похода… Что ты скажешь на это, Бастарн?
Бастарн слушал Олафа с осознанием правоты Новгородца-русича, но со страхом для себя.
— Ты прав, ломать веру людей — это преступление против их силы духа, но!..
— У меня пока другие заботы, Бастарн. Я должен заняться сооружением дополнительных укреплений вокруг Киева, ибо знаю, что мадьяры и хазары с беспокойством восприняли весть о моем приходе в Киев.
Не все словенские города будут едины в деле моем, хотя и посадил я везде своих мужей. Чего стоят в деле согласия Новгород, Плесков да Любеч — сам знаешь, наверное! Так что мне пока не до бесед о разных верах! Мое дело — укрепить то, что добыто таким трудом! Иначе опять земля запылает под ногами! Я только что пустил гонцов во все мои города с вестью, что Киев я делаю матерью городов русьских! — торжественно объявил Олаф и встал.
Бастарн пытливо посмотрел на Новгородца-русича и переспросил:
— Киев делаешь стольным городом не словенских городов, а русьских?
— Да! — изъявил свою волю Олаф.
Экийя стояла у подножия кургана, насыпанного поверх могилы Аскольда, и, вдыхая запах сырой земли, смешанный с осенним ароматом травы, исходящим от дернового покрова кургана, одной рукой утирала слезы, а другой крепко держала сына за руку.
Как круто изменилась ее жизнь, думала она и глотала соленые слезы. Всего два месяца назад, вот здесь, где теперь могила Аскольда, она шла с другими семьяницами на пристань встречать мужа из длительного похода. На ней был… да, мадьярский наряд с его охранными знаками, а Аскольд… Аскольд гордился тогда новым охранным знаком Христа, спрятав астрагал бобра… Экийя нервно провела рукой по шее: мадьярские монисты по-прежнему обрамляли ее лоб и позвякивали при любом повороте головы, а мадьярские вышивки и плетеные грибатки на рукавах платья отгоняли злых духов. Лицо Экийи стало суровым. Неужели ей с сыном ничего хорошего не предстоит пережить в будущем? Неужели к ней не вернется ее гордая поступь и веселый звонкий смех?