— Почему ты все плачешь, мама? Ведь Новгородец-русич уже оставил наш дом! Как быстро его ратники поставили ему терем! — хмуря красивое детское личико, спросил Аскольдович и грустно добавил: — Не плачь, мама! Ведь отец жив, и я его часто вижу возле нашего конного двора!
Экийя вздрогнула, внимательно посмотрела на сына и побледневшими губами прошептала:
— Где, где ты его видишь?
— Возле конного двора? где стоит мой любимец жеребенок Крапинка, — широко раскрыв отцовские карие глаза, проговорил Аскольдович.
— И он говорит с тобой? — целуя в лоб сына и проверяя, нет ли жара у ребенка, спросила Экийя.
— Да! Он даже помогал мне Крапинку овсом кормить!
Экийя снова заплакала. «Живым был, с сыном никогда на конюшню не ходил, а сейчас… — подумала она и вдруг испугалась: — А ежели он за сыном туда ходит?.. Увести его с собой хочет?.. Не зря же раньше хоронили всю семью князя! Негоже ему там одному-то!.. Тяжко, наверное…»
— Сынок, а как вы с ним прощаетесь? — все еще недоверчивым тоном спросила Экийя.
— Как всегда: он поцелует меня, только почему-то холодными губами, и уходит к пруду, что за конным двором, а там — пропадает, — доверчиво ответил Аскольдович и наивно спросил — А разве к тебе он не приходит, мамочка?
— Нет, сынок, — вздохнула Экийя и горько подумала: «Значит, Аскольд знает, что Айлан теперь мой муж. И не грозит расправой, ведает, что я сыну еще нужна…»
— Сынок, а отец не хочет, чтоб я отомстила за его смерть? — быстро, лихорадочно поправляя на сыне сустугу, шепотом спросила Экийя и незаметно оглянулась.
— Н-нет, — протянул сын и в упор спросил: — Надо убить Новгородца-русича?
— Тихо, сынок! Об этом не говори ни с кем, не то наши охранники донесут все Новгородцу…
— Я посоветуюсь с отцом, мама, — спокойно, как взрослый, проговорил Аскольдович, и Экийя, обняв сына, горько разрыдалась.
А дорогою ниже, на небольшой поляне возле пожелтевшей вишни, сидели трое охранников-варязей, что были приставлены Олафом к бывшей киевской княгине для дозора за ней, и ждали, когда Экийя с сыном возложат венок из осенних цветов к подножию могильного кургана бывшего киевского князя. Олаф строго наказал следить за каждым ее шагом и никого, кроме монаха Айлана, объявленного ее мужем, к ней не допускать во избежание смуты, «якую породила Радомировна из-за Вадима во Новгороде». Князь теперь богат опытом, осторожен и многое блюдет тщательно: в матери городов русьских — во Киеве — жизнь должна быть спокойной и созидательной!
Глава 2. Тень Аскольда
Олаф слушал донесение Стемира.
— Охранники говорят, что сын Аскольда якобы видит его. В городе бают, что Аскольдович предвидел убийство отца…
— Где?! Где он видел, как убивали его отца?! Во сне? — раздраженно воскликнул Олаф, обеспокоенный речью Стемира.
— Говорят, средь бела дня ему было видение, и не однажды… — тихо объяснил Стемир.
— А Экийя? — спросил Олаф.
— Она по-прежнему, кроме своего монаха, никого не… хочет видеть… — чужим голосом вдруг проговорил Стемир.
— Не по нутру ей это! Чую, что думает она, как вернуть себе былое! — горячо возразил Олаф и, подозрительно посмотрев на друга, быстро спросил: — Ты не замечал особого блеска мести в ее очах?
— Она старается на нас не смотреть… Ведь мы для нее охрана, и все! — грустно ответил Стемир.
— Если она тебе по душе, Стемир, то скажи только слово… — вдруг догадался Олаф, настороженно поглядывая на друга.
Стемир выдержал острый взгляд Олафа.
Олаф вздрогнул: Стемир все еще меряет женщин по его сестре, по покойной жене Рюрика! Боги! Да избавьте его от этого мучения!
— Ну, нельзя же всю жизнь жить святой памятью о моей сестре! Экийя — красивая женщина, она вся — огненная плоть, до нее, наверное, дотронься — и обожжешься!
— Попробуй обожгись! Рюриковна, я думаю, не будет возражать против твоей второй жены! Вдруг Экийя тоже подарит тебе дочь? — голос Стемира звенел обидой.
— Прости, друг! — спохватился Олаф. — Иногда мне жаль ее, она ведь потеряла почти все.
— Ты сохранил ей дом и безопасную жизнь! Чего еще можно требовать в ее положении? Пусть спит спокойно в объятиях того, с кем изменяла мужу! Она лишь перенесла свою подушку из одной одрины в другую!