— Ты смешной, — заявил я, подъезжая еще ближе и успокаивающе поглаживая левой рукой Ворона, который очень хотел показать жеребцу эста, что он, Ворон, — главный.
И мне, похоже, стоит показать, кто тут главный. Потому что ну не может он не видеть, что класс у нас куда выше, чем у его молодежной банды.
— Я — смешной⁈
— А как иначе оценить то, что ты делаешь? Ведешь себя так, будто за твоей спиной сотенный хирд, а не кучка юнцов с копьями. Указываешь мне, князю, на моей земле. Ты, должно быть, настоящий храбрец. Обычно вы, эсты, отважны, только когда вас втрое больше, а когда сила не за вами, трусливо лижете сапоги настоящим воинам. Трусливое племя, — я делал вид, что не замечаю, как он скрипит зубами. И зря. Я ведь правду сказал. Ну почти правду. А о Тармо — только хорошее.
— Ты не такой, Тармо, я это вижу. Ты, быть может, даже вызвал бы меня на хольмганг, если бы я позволил…
Не слушает. Ярится. Рот разевает совсем по-рыбьи. Дыхание сперло от злости?
Ну пес с тобой. Не хочешь по-доброму, и хрен с тобой.
— Вызвал бы, если бы я позволил, — спокойно продолжаю я, теперь уже сознательно провоцируя и следя боковым зрением, как пальцы эста тискают рукоять меча.
Его соратники тоже меня слышат. И тоже изволят сердиться и желать мне нехорошее. Дурни небитые. Пучок таких отдам за одного моего дренга. Они — не моя забота.
Моя — Тармо. Он вот-вот взорвется. Нужна лишь самая малость. И я ему эту малость сейчас дам.
— … Если бы я позволил. Но кто ты такой, чтобы я с тобой бился? Юнец, славный лишь тем, что нацепил пояс воина и красивый плащ? Я всего лишь с тобой беседую, а ты уже трясешься от страха.
Трясся он не от страха, а от гнева. Но тем обиднее.
Упала планка. Выкрикнув что-то невнятное, Тармо выхватил меч. Неловко, потому что левой рукой. Я не мешал. Даже дал ему возможность перехватить оружие в правую руку, а потом хлопнул Ворона по шее и тот наконец-то сделал, что хотел: хватанул эстова жеребца за ухо. Тот вызов принял и взвился на дыбы, заслонив меня от эста с копьем и вынудив своего всадника ухватиться за луку седла.
Эту руку я ему коротким взмахом Слезы и надрубил. Мог бы и вообще отсечь, но пожалел. Глупый, но храбрый. Да и в переговорах такой пленник пригодится.
Тармо свалился наземь. Эст, который уже почти метнул в меня копье, схлопотал стрелу Зари в шею, а потом копье Оспака, ударившее в грудь, вынесло эста из седла.
Тот, что с мечом, заорал и рванул меня убивать.
Но не убил. Потому что умер. Бронебойные стрелы с расстояния в ничтожные двадцать-тридцать метров даже бронную тушку прошивают до позвоночника и дальше.
Секундой позже эстский отряд разделился. Двое кинулись на меня. Несколько храбрецов галопом устремились на двинувшийся вперед строй моих хускарлов. Большинство, однако, проявило смекалку и развернуло лошадей хвостами к частоколу.
Мысль здравая, но запоздалая. Бойцы Витмида уже встали поперек дороги двойной шеренгой.
Эти эсты, похоже, никогда не имели дела со скандинавской пехотой. Они могли бы обойти короткий строй по огородам (и попасть под стрелы моих лучников), но почему-то решили, что им удастся сделать то, что не удавалось даже франкским шевалье. Прорвать «стену» викингов.
Результат очевиден. «Стена» ощетинилась копьями, кони, оказавшиеся умнее всадников, затормозили всеми четырьмя, отряд эстов окончательно смешался и превратился в цель, потому что остановленная и сбившаяся в кучу конница — идеальная мишень.
Пехота моя тоже не осталась в стороне, но меня от этого радующего глаз зрелища отвлек эст-самоубийца, решивший на скаку срубить меня мечом, пока я успокаивал Ворона.
Пришлось использовать Слезу второй раз, отбивая вражеский клинок. Третьего раза не потребовалось. Проскочившего мимо меня эста догнали сразу две стрелы.
Ему повезло больше, чем атаковавшим строй. В них даже почти не стреляли. Окружили линией щитов и бесхитростно попортили железом защищенные только тряпками ноги. После чего храбрецы тоже оказались на земле, а пешие и всадники принялись дружно ловить лошадей.
К сожалению, Тармо не выжил.
Не по моей вине: упал неудачно и сломал шею. Огорчительно.
Как я и предполагал: он был важным перцем: племянником эстского вождя.
Такой мог бы и денег в виде выкупа принести и рычагом в переговорах послужить.
Но что есть, то есть. Вообще же в живых осталось девять эстов разной степени попорченности. При должном уходе у всех были шансы выжить, но двое этот шанс сразу потеряли, заявив о категорическом отказе от сотрудничества.