— Да ты посмотри на него, какой он нурман! — вопил другой вечевик. — На рожу его глянь! Где тут нурман!
Интересно, чем ему мое лицо не понравилось? Или, наоборот, понравилось?
Изменился Плесков.
Серьезно изменился с тех пор, как в бесконечно давние времена князь Рюрик, а тогда еще Хререк-ярл, возвращал его в лоно ладожского князя Гостомысла. Обзавелся Плесков и новыми стенами и княжеским теремом внутри. Терем, правда, так себе, да и не обжит толком, но мы этим займемся. Обживем. Если меня выберут. Если. Или когда?
— Ты не на рожу его гляди! — возразил усомнившемуся в моем нурманизме детина. — Одежа на нем чья? Скажешь, наша? А по мне так самая нурманская! А дружина его? Нурманы как есть!
Мы стоим на помосте. Я и еще пара десятков моих хольдов и родичей. Остальные хирдманы, за исключением охраняющих драккары, полуметром ниже, небольшой, но плотной толпой, готовой по команде превратиться в боевой строй. Там старший — Гагара. Он команду и отдаст, если потребуется.
Нам сверху видно все. И нас, соответственно, тоже всем видно. И плесковичу обвинившему нас в «нурманизме», тоже.
— Не то, чтобы я против вас, нурманов, но я-то варяг, — проворчал стоявший позади меня Вильд. — Обидно такие слова слышать. Ярл, можно я его убью?
Он может. Лук у моего шурина с собой, а с тридцати шагов Вильд белке в глаз попадет, не то что этому специалисту по вооружению.
— Нельзя, — негромко произнес я. — Нам с него дань получать, а мертвые не платят.
— И не потеют! — по-скандинавски рыкнул Стюрмир и гыгыкнул.
Запомнил мою шутку.
— Нурманы не нурманы, а ты глянь, сколько их да какие здоровые! — надсаживаясь, завопил кто-то из толпы. Обожрут они нас, братие! Как есть обожрут!
Этого обожрешь, пожалуй. Морда шире сковороды. Даже без учета бородищи.
— Зато латов приструнят! — заорал еще кто-то. — Латы мою лодку разбили, щучьи дети!
— И чужих с нашего озера погонят! Подавят гадов своими лодьями!
Простонародный диспут набирал силу. Кулаками размахивал теперь не только первый детина, но еще десятка полтора плесковских вечевиков и, похоже, боевой задор начал распространятся на всю тысячную толпу.
Маловата у них площадь. Для рынка нормально, а для народного, так сказать, волеизъявления тесновато. В будущем это надо как-то решать. Сокращать число представителей. Еще и двор мой будущий кусок места отъест. Расширю его. И стены эти несерьезные заменю. Если город падет, за такими не отсидеться. Да и городскими стенами заняться стоит. Я же не собираюсь на привязи здесь сидеть, а без меня и без качественных стен Плесков настоящий штурм не потянет.
Хотя место выбрано хорошо, на возвышенности у слияния рек. Годное место. В паре мест стену поднять, башни угловые поставить и нормально.
— Сейчас подерутся, — с предвкушением пробасил мой братец Медвежонок. — Ставлю эйлиль серебром, что того горластого не завалят.
— Принял, — мгновенно откликнулся Стег.
И сразу выиграл.
Потому что драка началась. И началась как раз с того, что сосед горластого детины долбанул Медвежонкова фаворита по макушке припрятанным в рукаве кистенем.
И сам тут же свалился от молодецкой оплеухи другого земляка.
— Понесла гнедая по ухабам, — прокомментировал развитие событий черниговец Ябирь.
— Насчет «понесла», не уверен! — возразил его старший родич и мой хольд Стег Измор. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть вопли избирателей. — Туда глянь. И туда.
На указанных местах расположились «уважаемые люди плесковские». Городская старш'ина. Сами себе бояре. По приглашению одних я сюда прибыл. Другие были категорически против. Третьи — колебались. Выборы, однако.
Я поймал взгляд нашего главного здешнего сторонника, плесковского воеводы и тысяцкого Става.
Тысяцкий — явное преувеличение. Здешнее воинство, рать городская, до тысячи никак не дотягивает. Если всех подряд исполчить, то да. Вечевиков-«избирателей» и побольше наберется. Да что толку? Как барана не седлай, конем он не станет.
А политический диспут тем временем набирал обороты. Зубы потом метелкой впору сметать. А ведь зубных протезов здесь нет. В Византии есть, у франков тоже, говорят, встречаются, а тут если зубки вышибли, то до конца жизни шепелявить будешь.
А что поделаешь. Волеизъявление народа, оно такое. Изъявляют его те, чьи зубы останутся на месте. Если я не решу иначе.
Но пока все ровно. Тысяцкий Став на массовую драку взирает благосклонно. Наши побеждают.
А мы просто ждем.
Любопытно: сколько моему хирду понадобиться времени, чтобы разогнать это вольное вече? Минут пятнадцать? Или в десять уложимся?