В трапезной было жарко и довольно светло: часть масляных светильников еще горела.
Оспак спал на столе. В одном сапоге.
Забравшаяся на стол охотничья псина что-то выедала из его бороды.
Оспак не просыпался. Его трубный храп доминировал в хоре. Примерно полсотни моих славных нурманов решили заночевать тут, поближе к жратве и выпивке. Смрад стоял: аж глаза у меня заслезились. А этим пофиг. Крепкий сон — признак чистой совести, говорите? Если так, то совесть у моих головорезов белей свежего снега.
— Вставай, хольд! — рявкнул я прямо в торчащее из сальных волос ухо. — Враг у ворот!
Собака, взвизгнув, подскочила и свалилась со стола. Парус перестал храпеть. На пару секунд.
Я хлопнул Оспака по щеке.
— Подъем, Парус!
— К воронам, — пробормотал Оспак. — К воронам все, кроме пива.
Я ощутил, как нарастает гнев. И это один из лучших моих воинов! Да ему сейчас горло перехватить мальчишка-холоп сумеет.
Я взялся за белую костяную рукоять, торчащую из чехла на поясе Оспака. Потянул наружу нож…
И в ту же секунду мою кисть сдавило в тисках.
Глаза Оспака открылись и глядели на меня. Взгляд был ясный. Хватка на моей руке ослабла.
— Не делай так больше, конунг, — абсолютно трезвым голосом произнес Парус. — Нехорошо может выйти.
Я успокоился так же внезапно, как и осерчал.
— Вставай, хольд, — произнес я ровно. — Ты мне нужен.
Похмельные или нет, но выехали мы еще затемно и именно тем порядком и в том составе, который я определил: с припасами, одвуконь два больших десятка стрелков и столько же тяжелых. Стрелков Вихорек взял так: половина варяжат, вторая половина — лучшие из стрелков-лесовиков. Еще тысяцкий Став с пятью ополченцами и мы с Зарей. Целая армия по здешним мерками.
Я окончательно проснулся и подобрел. Настоянный на травках мед с утра чудеса творит. Опять-таки дорога ровная, рысь у моей кобылки нетряская, ветерок свежий встречный обдувает: прохладно нынче на рассвете.
Справа от меня Заря, слева — Став. Бормочет что-то об эстском князе. Мол, резкий он, как внезапный понос. Плескову с ним трудно. Только авторитет Трувора эста и сдерживает. Трувор у чуди большой славой пользуется. Недоброй славой.
А вот обо мне не знают пока. Несправедливо. Клека-конунга, викинга эстского, Водимирова дядю, мы с Трувором вместе выпотрошили, а слава одному Жнецу досталась.
Вывод? Придется еще какого-нибудь здешнего лидера богатств неправедно нажитых, лишить со всей скандинавской беспощадностью.
Такая мысль окончательно вернула мне хорошее настроение. Настоящим викингом становлюсь на исходе четвертого десятка. Мысль о добыче вмиг на позитив настраивает.
— Вот здесь оне лежат, — сообщает Став, махнув рукой вправо. — В овражке. Так посыл сказал. У поворота на Свисс-озеро.
Самого вестника с нами нет. Приболел с непривычки к долгой скачке.
У поворота? Да ладно. По-моему, эта с позволения сказать дорога из одних поворотов и состоит. Слева, пониже, топь. Справа, повыше — чащоба. И деревца какие-то кривые, бестолковые. Не чета нашим селундским или борам днепровским.
— Что, так и лежат? — удивился я. — А похоронить?
— Родня погребет, — равнодушно сказал тысяцкий. — Вот как ты, княже, эстов накажешь, так они и отправятся. Заодно и тех схоронят, коих эсты побили. Еще и жреца кликнут, чтоб души их за Кромку отправить.
— С таким не всякий жрец справится, — включилась в разговор Заря. — Надо, чтоб бог его с Мореной дружен был. И поторопиться стоит. Заложные ведь недолго близ тел мертвых вьются.
— Ты понимаешь, княгиня, — одобрительно откликнулся Став.
У них тут же завязался профессиональный диалог в языческих реалиях.
Я мог бы напомнить Заре, что она теперь христианка и ей все эти боги теперь не боги, а бесы. Мог бы, но зачем? Пусть этим отец Бернар занимается. Сам крестил, пусть сам и упирается.
Я приотстал, поехав вровень с одним из плесковских ратников. Дорога шириной в полторы повозки позволяла ехать по-четыре.
— Далеко еще?
— Дак солнце там встанет и будем, — ответил ополченец. Потом, спохватившись, добавляет: — Княже.
Меньше часа до цели осталось.
Ратник — крепкий муж моих годов примерно, то есть по здешним меркам уже на пенсию пора. Говор у него странноватый. Кривики вместо кривичи. Да здесь все так говорят. А в Новгороде цокают. Вроде бы люди близкой крови, словене, живут, считай, рядом, а такое различие. Новгородец для плесковича всегда чужак.
Говорит ратник неспешно, с чувством собственного достоинства. Но вот каков сей субьект в бою, можно только догадываться. Впрочем, в ближайшее время до испытания его боевых качеств дело вряд ли дойдет.