В общем, Юрий Васильевич, как мог, и думал, что надёжно, защитил себя от отравления.
Тем не менее, его отравили.
Не кашей. Вообще, не пищей, что мать Осипа Козырева готовила. Отравили хитро. Простой колодезной водой. Если кто-то думает, что в Кремле вода по трубопроводам свинцовым бежит, так он заблуждается. Там есть два способа поступления воды. Её привозят в больших бочках из Неглинки, и есть колодцы вырытые. В этот день они с Юнармией отрабатывали бросание сверхтяжёлых гранат весом восемь кило примерно (чуть меньше, чем полпуда) с помощью ремня на дальность, методом раскручивания, как настоящие метатели молота. Успехи были так себе, но все преодолели три десятка шагов, а некоторые и за четыре десятка уже забрасывали. Раскрутился, швырнул гранату и падай, жди пока шарахнет во вражеских цепях. На самом деле просто до пяти считали, так как понятно, что имитацию зашвыривали, а не снаряжённый порохом и фитилём чугунный шар.
Юрий и сам упражнялся, взмок и попросил кого-то из пацанов принести кружку воды. На дворе зима и упражнялись в полушубках, от всех пар валил. Пацан вернулся через пять минут с кувшином и кружкой глиняной. Юрий себе налил, но когда к губам подносил, то его чуть толкнули мельтешащие туда-сюда потешные, и вода пошла не в то горло. Он закашлялся. И долго кашлял, хлебанул не туда полно воды. Пока кашлял и кувшин с кружкой выронил на снег. Бросился ворот расстёгивать.
Вроде выкашлял всю воду, и тут у него дико заболела голова и рвать начало. Всё же первый глоток он проглотил. В первую минуту, Юрий Васильевич решил, что это от того, что вода в лёгкие попала, но когда приступ рвоты повторился через пару минут, то он понял, что дело не чисто.
Тот преподаватель в универе на вопрос, а есть ли противоядие от мышьяка? кивнул, мол, есть — это простое молоко.
— Осип! Срочно мне кринку молока! Бегом, отравили меня! Брат Михаил, лекаря зови!
Событие одиннадцатое
Дикая головная боль. Словно раскалённым гвоздём в мозг залезли и шурудят там. И ведь анальгина не попросишь. Молоко литрами и отвар пустырника — вот всё, что себе мог Юрий Васильевич два дня позволить. Тошнило, мутило, слабость во всём теле, и вот эта чудовищная головная боль. Правда, с каждым днём с каждым часом становилось лучше. На второй день рвать перестало, на третий стала проходить и головная боль. Травница стала его разными отварами потчевать, та самая, которая была преподавательница в его военно-медицинской академии. Она же ему и куриного бульона сама сварила на третий день и из ложечки скормила.
На четвёртый день Юрий Васильевич встал и пошатываясь, под неодобрительные взгляды и сдвинутые брови брата Михаила, прошёлся по опочивальне от кровати до окна, за которым мела метель, потом до двери, за которой стояло двое рынд и неодобрительно зыркало на четверых потешных с саблями наголо, притулившихся у стеночки, подпирая её, а то завалится ещё. Между ними проскакивали искры, но не долетали, всё же метров шесть будет. А у противоположной стены сидело, свесив буйны головы и похрапывая даже (наверное, не слышит же ничего) ещё семь воев в полной боевой выкладке, в кольчугах и шеломах, с саблями и даже копьями, разве без коней. Точно, он же назначил учёбу своим полусотникам, сотникам и Ляпунову. Люди прибыли, а учитель русской словесности дрыхнет.
— А где князь Репнин? — вернувшись в кровать, поинтересовался Боровой, у сунувшего ему очередную кружку молока, брата Михаила.
Ну, а как, углицким и калужским дворецким был назначен князь Петр Иванович Репнин. Князь Углицкий вота тута, а где его дворецкий, читай — второй человек в уделе?
Монах кивнул головой и вышел. А через десяток минут, когда Юрий Васильевич вторую кружку топлёного молока осиливал явился его дворецкий.
Зелёные неброские одежды свои заменил он желтым становым кафтаном, стеганным полосами и подбитым голубою бахтой. Двенадцать шелковых из золотых нитей сплетённых завязок с длинными кистями висели вдоль разреза. Посох, украшенный большим изумрудом, вышагивал, гордый собой, впереди князя.
— Красивый ты какой, Пётр Иванович, — не удержался Юрий Васильевич, вообще его бесила немного пестрота одежд самого Ивана Грозного и всего его окружения. Словно конкурс объявили, кто цветастее всего вырядится. Жёлтый с голубым кафтан князя аж глаза резал. Павлин.
Степенно почти как равному поклонился Репнин и начал вещать, но знал, что начальник его глух, потому вещал полуоборотясь к монаху, пристроившемуся с блокнотом и карандашом на стуле в изголовье кровати болезного.
Юрий думал, что важное Репнин рассказывает, мол, нашли вора, что на жизнь брата младшего и наследника Великого князя злоумышлял, но тот оказывается ещё прошлым живёт. Докладывал, что всё, генуг, засеку и крепость закончили и даже он, сам лично, вчерась три верховые пушки небольшие с запасом зелья и ядер туда в крепостцу отправил.