Событие пятьдесят шестое
Лодочная рать на этот раз выглядела гораздо слабее. Было весной, блин, недавно совсем, а словно пару лет прошло, двенадцать миномётов и одиннадцать фальконетов, да сто шесть тромблонов. А теперь чего? Фальконетов? Один первый самый, из которого все учились стрелять, и который с собой в Казань не взяли, оставили в Москве. Он пятидесятисеми — пятидесятишестимиллиметровый. Ещё один был, на лодье, что его из Казани во Владимир привезла. Юрий о нём вспомнил и двое дворян отправленные во Владимир его в Калугу привезли. Без станины. Ну, тут уже кузнецы её сделали. Есть и ещё один семидесятипятимиллиметровый, что тайно для него сделал мастер литеец Якоб фан Вайлерштатт. Всё, генуг, больше фальконетов, читай — дробовиков, нет. А оружие против конницы замечательное. Это главный минус новой судовой рати.
Миномёты? Ну, вот тут ещё не ясно больше их стало или меньше. По количеству меньше — было двенадцать. Но теперь калибр ширше. У него теперь есть четыре восьмидесятипятимиллиметровые и четыре стомиллиметровые. Плюс две старенькие пушечки — тюфяки, которые переделали в стодесятимиллиметровые миномёты. Десять против двенадцати, но если в килограммах порохового заряда считать, то раза в три — четыре больше.
Намного хуже, чем весной, с дробовиками — тромблонами. Их двадцать два. Ильин сделал двадцать, один был у Егорки и один у князя Серебряного, он им перед своими ближниками хвастал, выпросив у Юрия Васильевича. Недавно наведался в Кондырево с проверкой. Дума его отправила посмотреть, чем тамось неугомонный отрок занимается. Ну, Бородин назад тромблон у князя и изъял, всё, мол, баста карапузики, кончились арбузики, это не подарок был, а «подержать». Вертай взад. Князь подозрительно глянул на Юрия Васильевича, но дробовик вернул. Посмотрел, как пацаны на плацу «ходят» на руках, покачал головой и собираться начал, дескать, пора мене, Юрий свет Васильевич, скоро к Рязани с Большим полком выхожу, вторым воеводой я теперь там, — и грудь могутная колесом. Здоров, чертяка, соплёй не перешибёшь.
Ого. Повысили. Резко, причём. Если переводить на звания, как это Боровой для себя делает, то с подполковников сразу в генерал-майоры взлетел Василий Семёнович.
— Встретимся в Рязани! — не сказал ему князь Углицкий.
По людям, как и предполагал Юрий Васильевич, даже сто пятьдесят человек не набралось. Двадцать московских дворян и их боевых холопов, девяносто два дворянина с послужильщиками из Калуги и её окрестностей и двадцать четыре пацана из потешного войска. Правда, девять ещё лекарей. Василий Зайцев с учениками и Исса Керимов со своим мальчишкой.
Боровой с радостью весло ворочал. Нравилось ему эта слаженная тяжёлая работа. Целый день понадобился, чтобы перестали люди сбиваться с ритма и мешать соседям, ударяя своим шаловливым вес… Ай. Тут историк Боровой впервые с таким название столкнулся. Как-то мимо проходило раньше. Веслом никто весло не называл. Орудовали все бабайками. И почему так непонятно. Есть куча слов, что поменяла значение со временем, но вот в данном случае не ясно, что к чему. Ягодица, например, как и ланиты — это щека. А урод — это первенец мальчик в семье. Первый у рода. Ну, тут понятно как бы, а вот бабайка?
А, ещё каждый день в походе Юрий Васильевич сталкивался с необычно применяемым словом для ушей человека двадцать первого века. Подонки — это не гады эдакие, а остатки каши на дне котелка. Мол чур, подонки мои.
На третий день пути они попали в заболоченное место и утром вдруг с этих болот такой туман набросился, что своего носа, скосив глаза, и даже окосев, не увидишь. Куда плыть непонятно, река же петляет часто, понадеешься, что прямо надо и попадёшь в болото. Народ перекрикивался, наверное, Юрий же Васильевич опустил весло в реку и наслаждался небывалой красотой. Туман клубился, приобретая очертания всяких фантастических животных. Ага, вон тётка с огромной жопой. Нет, это не животное. А вон мамонт лохматый хоботом туда-сюда водит. Орёл крыльями машет. Грести все перестали, сидели, ждали, когда кончится эта напасть. Наверное, один Боровой и восхищался этой красотой.
Потом на привале Егорка его спросил через монаха, похоже ли это на реку Лету. Как-то рассказывал им Боровой, ну, потешному войску, легенды древней Греции.
Между прочим, народ кроме Стикса и не знает, что на самом деле река там, в подземном царстве, совсем не одна. Ну, про Лету многие знают. Канул, типа, в Лету. А вот есть там, в греческом подземном царстве, ещё три реки, про которые и историки не все знают. Коцит, Флегетон и Ахерон — даже звучат мрачно. Ахерон! А хероли он ко мне пристал? Коцит — река плача. Флагетон — огненная бурная река. Ахерон — река горя и боли. А Лета — это как бы рай у греков. Туда хорошие души попадают, чтобы провести вечность в забвении. А Стикс — это женское имя — богиня ненависти. Пацаны тогда сидели, открыв рты. Никто им таких интересных историй не рассказывал.