Иван схватился руками за лицо и вновь в слёзы ударился. Хоть и вымахал вон какая орясина, а ведь всего четырнадцать годков.
В это время митрополит повернулся к двери. Видимо рынды решили исполнить указания Юрия Васильевича и не пускали в палату бояр. Боровой шума не слышал, но по оскалу недоброму на лице Макария понял, что и дядья там беснуются. Михаил и Юрий Васильевичи Глинские, своими неуёмными аппетитами не только люд московский против себя настроили, но и большинство бояр и вот митрополита.
Макарий встал и взяв посох на перевес пошёл к дверям. Распахнул их и что-то сказал боярам столпившимся на лестнице. Потом погрозил им посохом, перекрестил, переложив его в левую руку, и снова закрыл дверь, а потом вернулся к братьям и играя желваками под седой бородой, что-то коротко бросил Ивану.
Событие шестое
Иван чуть не бегом бросился в другой угол палаты к противоположным окнам и вскоре вернулся с листом бумаги и свинцовым карандашом. Вчера они с Юрием о стекле говорили, и брат вопросы задавал вполне разумные, как много таких заводов стекольных на Руси наладить? Да можно ли за границу продавать или там своё стекло есть?
Макарий взял перевязанный шёлковой нитью свинцовый карандаш, и оставляя не черточки, а борозды настоящие, давя на него со всей силы, накарябал вопрос для Юрия.
«Не болен ли ты отрок? Али бес в тебя вселился»?
— Не знаю, владыко, что вам брат мой рассказал, но давайте я сначала свои доводы приведу, потом можете и крестом меня проверять, и водою святой. Да хоть железом калёным пытайте, другого ответа не будет. Так что послушайте.
Ну и Юрий Васильевич выдал им всё ту же версию с нападения на него бесов этих, и все их прегрешения перечислил и поведал, что народ на Москве говорит про поведения великого князя и Глинских с Шуйскими. И про то, что именно Шуйские мать их отравили и про охолопливание люда боярами. Даже купцов Шуйские и Глинские под себя подмяли и заставляют чуть не половину дохода себе отдавать. Рассказал, что из-за этого поместное войско очень слабо вооружено и подготовлено. А деньги, которые могли бы идти на литьё пушек и покупку мушкетов или изготовлении их у себя, оседают в сундуках бояр. А что Великий князь? А он в игры играется с бесами этими литовскими.
— Что делать будем, владыко? Из меня будем беса выгонять калёным железом или в Государстве порядок наводить? И начинать надо с этой шестёрки и их родителей, — закончил отрок и перекрестился? — Истинный крест, только об отчине, разворовываемой, душа у меня стонет.
И Иван, и Макарий разом троекратно перекрестились. Потом все трое сидели минут пять молча. А потом произошло событие, которого Юрий не ожидал. Митрополит встал и чуть сгорбившись и сильно опираясь на посох вышел из Грановитой палаты. Вот, ни хрена себе союзник, хмыкнул про себя Боровой и перевёл взгляд от закрывшейся за Макарием двери на брата старшего.
А тот мотнул головой словно муху или комара отгоняя и тоже от двери поворотил голову к Юрию. И молчит, глазами хлопает. А лицо чумазое со следами слёз на щеках и детское такое. Словно сиротой не семь лет назад стал, а вот сейчас.
А Юрий тоже не знал, что говорить. Не начинать же по четвёртому разу.
— Взрослеть тебе нужно, брате, — прошептал Юрий Васильевич, встал и подойдя вплотную к Ивану прижал его голову к своему плечу.
Так и стоял, поглаживая Грозного по плечу. И тот не вырывался. Обнял младшего братика и сопел в плечо.
Идиллию эту нарушила бабка. Анна Стефановна как-то сумела пробиться через рынд, возможно, не решились те на женщину топорики свои поднять (секиры с лезвиями в форме полумесяца).
Вошедшая Глинская подошла и топнула ножкой, привлекая внимание братьев, наверное, и сказала что-то, но Юрий стоял к ней почти спиной и не видел. Иван снял руки с плеч Юрия и чуть развернул его к бабушке. Немного крючковатый нос сербской княжны сейчас смотрел прямо на братьев, так высоко она подбородок вздёрнула, показывая своё неудовольствие. Ещё и брови, сажей намазанные, свела к переносице. Не зря её народ московский за колдунью почитает. Артемий Васильевич читал, что в этот вот период её считали какой-то правнучкой Мамая, но ничего татарского в облики бабки не видел.
Анна Стефановна постояла так минуту, а потом речь обличительную начала. Иван встал со стула, на котором сидел и шаг вперёд сделал, как бы закрывая собой младшего брата. Речь бабки длилась не долго, она развернулась чуть не на одной ноге, и такая же вертикальная и несгибаемая, зашагала с высокоподнятой головой к выходу.