Снова подала голос сорока, на этот раз от дороги. Похоже, не соврали французские обозники, когда хвастались вчера, что двинутся в эту сторону. Переночуют в Степановке да и двинут прямо через лес.
Здорово выпили, видать, обозники, раз вслух несли такое в присутствии кучи народа. Нет, они, конечно, болтали по-французски, они не могли знать, что среди крестьян на рынке крутится уланский корнет Вася Филимонов, совершенно непохожий в свои пятнадцать лет на отпрыска дворянского рода, худющий, загорелый, с заусеницами на пальцах и давно не стриженными волосами. И вполне прилично знающий французский язык.
Так что зря французы так свободно обсуждали свой сегодняшний маршрут, зря. И дали время Трубецкому подготовиться к встрече.
Князь честно пытался привыкнуть к новым для себя старинным методам боевых действий. Он и раньше понимал, что все будет иначе, что недаром отряды русских партизан формировались из кадровых военных, казаков и гусар. Да, можно с кучкой крестьян втихомолку спалить мост, можно перехватить посыльного с донесением или приказом, но чтобы наносить реальный урон, следовало ходить в атаку. Пусть наскоком, пусть из засады, но — сабли наголо, штыки наперевес, с богом и ура!
Тактика была понятная, но совершенно для Трубецкого неприемлемая. Не было у него сотни-двух казачков или гусар. Да и не нужно, тут и одного было многовато, с постоянными разговорами на тему понятий чести в войне.
— Это война, — в очередной раз говорит Трубецкой.
— Это — убийства, — в очередной раз возражает Чуев. — И вы никогда не сможете мне объяснить, почему я должен принять то, что вы решили признать правильным.
— То есть когда идет сражение — все можно? И убивать, и калечить, если кто из мирных подвернется — сам виноват, нечего было лезть… Так? А вот помимо сражения, когда сталкиваешься с неприятелем, так нельзя?..
— Ну как вы не поймете?! — восклицает — именно «восклицает», как писали в ремарках старых пьес, — Чуев. — Вы становитесь убийцей. Насильником и убийцей.
— Это вы не поймете, господин ротмистр, что война не имеет пауз. Не имеет. И воевать нужно каждую минуту, каждое мгновение…
— Воевать! Воевать, Сергей Петрович, а не живодерствовать…
— То есть дождаться, пока вражеский обоз подойдет, вывести своих людей, построить, дождаться, когда супостат тоже строй в порядок приведет, и вот тогда, обменявшись залпами мушкетов, двинуться в штыковую? Или пустить своих кавалеристов в атаку? — Трубецкой с интересом рассматривает раскрасневшееся лицо ротмистра. — Я правильно себе представляю законную тактику засады?
— Нет, зачем же так? Подпустить поближе, залп, потом — в атаку, пока противник не пришел в себя, больше одного залпа ведь все равно в засаде не получится, и себя дымом выдашь, и этим же пороховым дымом себя ослепишь…
— То есть убить без предупреждения — можно?
— Можно, — уверенно отвечает гусар.
— И часового зарезать можно, чтобы не мешал?
— Конечно.
— И пленного допросить?
— Да… То есть… Ну как допросить… Турка, скажем, и прижечь можно, турок дикий, варвар, страха смерти не знает. Вот его, как животное, и можно… А француз и сам все скажет.
— Да? То есть наш с вами знакомец капитан Люмьер все скажет в случае чего? Или его покойный сержант?
На этот довод ротмистр не возразил ничего. Потому что нет у него ответа, понимает, что ничего не рассказали бы ему ни Люмьер, ни сержант. В смысле — просто так не рассказали, пришлось бы из них выбивать или вырывать каждое слово — с мясом, с кровью… Это Чуев понимал, но вот экспресс-допрос по методике спецназа у ротмистра вызвал абсолютное неприятие. Эти двое дозорных поляков, принявших переодетого Трубецкого за сына своего пана на дороге к поместью Комарницкого…
Казалось бы, что уж естественнее на войне: берешь двоих, выбираешь самого сильного и стойкого… и убиваешь его на глазах у второго. Ничего не спрашиваешь, не требуешь — просто убиваешь самым мучительным из доступных способов. Так, чтобы второй, тот, что послабее, был рядом, чтобы капли крови до него долетали, чтобы приглушенные кляпом стоны доносились, чтобы телом своим чувствовал судороги умирающего. И после этого — быстро задаешь интересующие тебя вопросы, и тот, что послабее, тот, кого не мучили, все рассказывает. Торопливо, с желанием, даже не задумываясь над тем, что его ждет впереди… вернее, зная, что впереди смерть, но без мучений… только бы без мучений, господи!