Чуев тогда возле дороги не выдержал — отошел в сторону. А потом молчал все время, пока ехали до поместья Комарницкого. А солдаты, которых они освободили перед этим, к происходящему отнеслись гораздо спокойнее. В конце концов, в плену у мародеров они тоже всякое видели. Да и барину виднее… И если барин разрешает, то почему бы и самому не попробовать?
Сорока стрекотала не переставая, летела вдоль дороги и оповещала всех обитателей леса о чужаках. Трубецкой поднял руку, к нему ужом под низкие ветки кустарника скользнул Антип.
— Сигнал подавай, — тихо сказал князь.
— Понял, — с ударением на второй слог ответил мальчишка и застрекотал, словно белка. Два раза и после перерыва — еще раз. Приготовиться. Сейчас мужики продирают глаза, проверяют оружие…
Трубецкой спохватился, глянул на полку замка — порох был на месте и вроде не отсырел. Эту охотничью винтовку князь вывез вместе с арсеналом из дома пана Комарницкого. Заряжать ее было и долго, и муторно, пуля в нарезы вбивалась плотно, перезарядить винтовку во время боя после первого выстрела никак не успеть, но зато точность, в разы превосходящая пехотный мушкет, компенсировала все остальные неудобства. Еще била винтовка втрое дальше, чем мушкет, но в лесу это было, в общем, без разницы.
Место для засады они выбрали неплохое, возле дороги был густой подлесок, способный скрыть не только небольшой отряд Трубецкого, но и эскадрон-другой гусар Изюмского полка, если бы этот эскадрон имелся под рукой.
Стрелять можно было почти в упор, метров с десяти, но это значило также, что залп будет один, и если противник сразу не шарахнется и не побежит, то могут возникнуть проблемы. Нет, пути отхода на всякий случай были подготовлены, кони стояли неподалеку и телеги для мужиков, но отступление будет означать, что все было затеяно впустую, не принесет прибыли и заодно может сказаться на авторитете предводителя.
Трубецкой расположился на повороте лесной дороги, мог видеть длинный, метров в сто, отрезок прямо перед собой и еще метров пятьдесят дороги влево, до следующего поворота. Антип снова подполз к князю, положил три охотничьих ружья, осмотрел замки и курки. Толковый паренек, ему бы образования… Если переживет эту войну, то нужно будет…
Из лесу появился солдат. Серые штаны, синий мундир. Кивера нет, на голове смешная bonnet de police — фуражная шапка, похожая на высокую пилотку со свисающим набок «языком». В походе французы свои кивера и медвежьи шапки держали в промасленных мешках, чтобы, не дай бог, не повредить всю эту красоту, а то вдруг битва, а ты, как лох последний, без парадного головного убора. Хотя слова «лох» тут, кроме Трубецкого, никто не знал. Анахронизм, мать его…
— Ружья перенеси, — сказал Трубецкой, не отрывая взгляда от дороги.
— Ага! — Антип утащил оружие в сторону, на запасную позицию.
За первым солдатом появилось еще четверо, потом выползла первая повозка. Крытая, запряженная шестеркой цугом. И, похоже, тяжело груженная.
Просто мечта партизана, а не повозка. Идет она вслед за войсками, значит, в ней либо провизия, либо снаряжение — захватить и поделить. Или продать, а деньги поделить. Всего-то делов — шугануть немногочисленную охрану.
Вторая фура, третья… И всего с десяток человек возле них. Даже разведчика вперед не выслали, дурачье…
До переднего солдата — пятьдесят метров.
Трубецкой взвел курок. Прицелился.
Болтливые, неосторожные французы. На самом деле — чего в них стрелять, нужно просто выйти на дорогу в лучших традициях Робин Гуда, назваться: это, мол, я — Je prince Troubetzkoy. И французы побегут. Сдаваться, скорее всего, не будут, а вот броситься врассыпную — уже бывало неоднократно.
Сработало тогда, может сработать и сейчас. А нерасторопных и туповатых, тех, кого мужики схватят, — тех можно будет и казнить, образцово-показательно казнить, благо, ротмистр в отъезде…
Можно разглядеть глаза передового француза. У него в руке трубка, идиллические клубы табачного дыма, неторопливая походка… У него даже оружия нет, во всяком случае, мушкета не видно. Болтается полусабля на перевязи.
А не слишком ли все просто? Как-то так все складывается… Как по писаному.
К дороге князь сегодня взял с собой только полтора десятка мужиков, даже солдат, прибившихся к его отряду, оставил в лагере. Пустяковое дело, да и мужикам пора привыкать к звуку пальбы.